Нецензурное убийство - Марчин Вроньский

— Стрелял?! — пробормотал Зыга. Он до сих пор не мог придумать, как объяснить использование служебного оружия. — Ну и что!

— Я не трепло какое, чтоб языком направо-налево молоть. Если кто спросит, так я не слыхала ничего. И старик мой ничего слыхать не мог, хоть и трезвый был. — Она подошла поближе, якобы для того, чтобы вытереть стол, но несколько раз глянула на младшего комиссара так многозначительно, что он сразу полез в карман.

— Здесь у меня для вас, Капранова, пять пятьдесят… Пусть будет шесть… Ладно, десять злотых! Приберете, Капранова, из магазина принесете, что там сочтете нужным, ну и так далее. И конец разговору, а то у меня голова болит.

Почти через час, когда Мачеевский шел быстрым шагом вдоль Литовской площади, ему почти дежа-вю заступила дорогу монструозная бутылочка.

— Господин хороший, помогите на молоко для нищих деточек… — окликнул его пьяный бас. В отверстии сверкнули налитые кровью глаза, забренчала кружка с мелочью.

— Отстань, приятель, сам бы молока выпил после вчерашнего.

— А то я нет! — оскорбленно ответил сборщик. — Не вы один патриот.

* * *

Молодой дежурный в комиссариате нервно крутил в руках карандаш, глядя на разъяренное лицо младшего комиссара Мачеевского.

— Я ничего не знаю, — прибег он наконец к последнему аргументу. — Это Новак мне велел отправить пакет в контрразведку, когда дежурство сдавал. Говорил, что вы, пан младший комиссар, ночью звонили и напоминали.

— Я сказал, что сам этим займусь! — Зыга сжал кулаки.

— Так точно, именно так мне Новак и передал. Ну, я и хотел… — он замолчал, подыскивая слова, — проявить служебную инициативу, пан комиссар. Вы же ведь не сказали, чтобы не отправлять, только, что сами этим займетесь. Вот я и хотел…

— …облегчить мне работу? — язвительно подсказал Мачеевский.

— Так точно, пан комиссар.

— А чтоб тебя! У вас пуговица расстегнута, — бросил Зыга и взбежал по лестнице.

Вихрем ворвался в свой кабинет. Он пришел первым, даже раньше Крафта. Проверил, есть ли вода в стоящем на подоконнике электрическом чайнике, и воткнул его в розетку. Потом вынул из ящика стола телефонную книгу. Набрал номер.

— Банкирский дом Гольдера? — спросил он. — Здравствуйте. Младший комиссар Мачеевский, следственный отдел. Я хотел бы поговорить с паном председателем Липовским.

— Боюсь, что пан председатель еще не пришел, — услышал он отработанный безличный голос чиновника. — Будьте добры, перезвоните позже.

Ему стоило больших усилий, чтобы не сказать ничего, кроме «до свидания». Первый послепраздничный день начинался паршиво, и хоть это была среда, она обладала всеми свойствами понедельника. Мало чем помогло и появление Крафта.

— Но зачем этим заниматься? — наивно поинтересовался заместитель, когда Мачеевский сообщил ему оплаченную похмельем информацию. — Зыга, это же всего-навсего какой-то пьянчуга, который, может, что-то и видел, а может, и не видел. Любой адвокат это отведет. А кроме того, дело Биндера уже не у нас.

— Зато у нас дело цензора, — напомнил младший комиссар.

— Но о том, что эти дела что-то объединяет, говорит только твой сломанный нос. Как ты вообще это увязал?

Мачеевский не упомянул Генеку о клозетной графике в забегаловке на Крохмальной. Крафт, с его деловым, толковым умом, был бы не в состоянии принять такого довода. Так же, впрочем, как и суд.

Зыга вздохнул и посмотрел на часы. До инструктажа оставалось еще немного времени, поэтому младший комиссар занялся вчерашними рапортами.

Как он и предполагал, вдова убитого цензора ничего не знала о том, что Павел Ежик имел каких-либо врагов. Записывая ее показания, Гжевич добавил в служебных замечаниях, что та, всхлипывая, говорила в основном о низком пособии, которое получит за мужа, и о золотой швейцарской «Омеге» с гравировкой на годовщину свадьбы. Да, младший комиссар вспомнил следы от часов на запястье убитого. Он потянулся было за следующим рапортом, но тут его что-то дернуло.

— Гжевич уже здесь? — спросил он Генека.

— Да, он пришел сразу после меня.

Мачеевский схватил бумагу, исписанную неразборчивыми каракулями Гжевича, и заглянул в комнату уголовных сыщиков.

— Что это? — сунул он листок под нос слегка перепуганному агенту.

— Что-то не так, пан начальник? — удивился тот. — Я все исправлю, только скажите…

— Как я могу понять, что она говорила о часах? Что они красивые, что золотые, что дорогие, или что? Что конкретно? — разнервничался младший комиссар.

— А-а-а, ну да! Но там действительно ничего такого особенного, — принялся оправдываться сыщик. — Эти часы Ежик несколько дней назад отдал в мастерскую, только не оставил жене квитанции. Ну, она и беспокоится, что не сумеет их загнать.

— А где это написано?! — Зыга хлопнул кулаком по заметкам Гжевича так, что чуть не порвал бумагу. — Вы что, хотите опять патрулировать улицы?! — рявкнул он, выбегая из комнаты.

Пока молодой агент пытался понять, чего он опять недосмотрел, Мачеевский уже читал очередной протокол с показаниями советника Повсиновского, начальника отдела цензуры староства. Этого потрясло не столько само убийство, сколько место, в котором обнаружили тело. Государственный служащий, зарезанный в темном переулке рядом с борделем?!..

Сия пикантная подробность, разумеется, не могла ускользнуть от «Голоса». Одно Зыга должен был признать за этой газетой: отдел городских новостей работал в ней весьма исправно. Когда он взял со стола еще пахнущий типографской краской номер, сразу бросился в глаза короткий текст на первой полосе:

ТРУП НА ЖМИГРУДЕ

Второе политическое убийство за последние дни?

Вчера, 11-го числа сего месяца, в ранние утренние часы, на задах домов свиданий были обнаружено тело мужчины. Метко раненный ножом он, вероятно, скончался вскоре после нападения и грабежа. Убитым оказался служащий цензуры люблинского староства, Павел Ежик. Следователь, ведущий дело, не исключает мотива бандитизма. Однако столь же вероятным кажется, что это могло быть политическое убийство, совершенное законспирированной бандой жидо-коммунистов. Мы спрашиваем от имени жителей Люблина: сколько еще потребуется омерзительных преступлений, чтобы власти положили этому конец? (гй)

Мачеевский отметил с долей удовлетворения, что не он один догадался связать смерти Биндера и Ежика. Хотя предпочел бы оказаться в более приятном обществе, чем таинственный «гй» из «Голоса».

Отложив газету, он снова вспомнил след от часового ремешка на запястье Ежика. Все-таки след выглядел свежим. Мачеевский позвонил судебному медику, но номер не отвечал.

Сразу после девяти в кабинет набились агенты. Зыга для начала позволил Крафту отправить работать тех, кто задержался с рапортами. Оставшихся разделил на три группы. Большую послал в город слушать свежие сплетни. Потом приказал Вилчеку пойти на Пяски и деликатно собрать информацию об Адаме Гайеце, служащем сахарного завода «Люблин».