Присяжный - Эли Бертэ

– Арман, – заговорил он наконец, глядя в сторону, – хорошо ли вы обдумали свои слова? Вы молоды, вам следует остерегаться увлечения, в котором позднее вы могли бы раскаяться.

– Что же мне еще обдумывать? – возразил Робертен с жаром. – Повторяю вам, я страстно люблю вашу дочь. Родных у меня нет, я богат, независим… Умоляю вас, не противьтесь моему счастью! Если вы не отвергнете моей просьбы, то тотчас сможете вернуть вашу прелестную дочь. Никто не станет осуждать наше сближение под одной кровлей, когда я открыто стану ее женихом.

Господин де ла Сутьер медлил с ответом – предложение застигло его врасплох.

– Любезный Робертен, – начал он, – если с вашей стороны все решено, то я должен обдумать столь важный шаг. Вы не знаете, Арман, – прибавил он со внезапным порывом отчаяния, сдержать который был не в силах, – вы не знаете, какие последствия могло бы иметь это неблагоразумное и опрометчивое решение.

Слезы заблестели в его глазах. Больной снова приподнялся на постели.

– Что случилось, де ла Сутьер? – спросил он с чувством. – Вы что-то от меня скрываете… Ради бога, скажите мне причину вашего отказа!

– Я еще не отказываю, Арман, – возразил де ла Сутьер гораздо спокойнее, – я скажу даже более: этот брак с моей стороны не встретил бы никакого препятствия, но следует спросить мнения моей дочери. Есть к тому же важная причина, по которой я хочу попросить вас не заводить речи об этом еще полгода.

– Полгода! – вскрикнул молодой человек пылко. – Для чего вам полгода, когда достаточно нескольких часов, чтобы узнать решение вашей дочери? Не осуждайте меня на такое продолжительное и тяжкое ожидание, де ла Сутьер, я не смогу его вынести.

– Так, положим, три месяца, – сказал де ла Сутьер, все более и более смущенный, – действительно, трех месяцев должно быть достаточно для… А до тех пор, любезный Арман, прошу вас: ни слова об этих планах… Кто знает, не пожалеете ли вы сами, что далеко зашли…

– Отчего пожалею? Боже мой, какое у вас может быть основание для того, чтобы предполагать это?

– Человек в моих летах всегда остерегается первой минуты увлечения, и, быть может, вы позднее сами решите, что моя осторожность имеет разумное основание.

К концу разговора доложили о приезде доктора Симоно. Поздоровавшись, он занялся своим больным: пощупал ему пульс, осмотрел грудь и сделал несколько вопросов.

– Вы положительно отделаетесь одним испугом, месье Робертен, – сказал он в заключение. – Еще два-три дня отдыха и диеты, а там я позволю прогулку… Не заметили ли вы, однако, что я сегодня запоздал? – продолжал доктор, внезапно изменив тон на более серьезный. – Вам, вероятно, известно, какое ужасное преступление совершено прошедшей ночью возле брода, в этом роковом месте, где вы сами чуть было не погибли, месье Робертен?

Арман с удивлением посмотрел на доктора. Де ла Сутьер быстро отвернулся.

– Преступление, доктор? – спросил юноша. – Преступление в этом краю, обыкновенно таком мирном?

– Как! Вы не знаете…

– Арман еще не знает ничего, – произнес, запинаясь, де ла Сутьер. – Вследствие слабости он, должно быть, очень впечатлителен, поэтому я не сообщил ему об этом несчастье.

– Вот что я называю быть внимательным хозяином и добрым другом, – ответил Симоно. – Месье Робертен, однако, вполне в состоянии узнать новость, которая обратила на себя внимание всего края. Вы ведь знаете сборщика податей городка Б***, месье Робертен?

– Очень плохо, – холодно ответил Арман. – Сестра у него – прелестная девушка, но насмешливый тон Бьенасси мне не нравится, и шутки его не всегда отличаются утонченностью.

– Каковы бы они ни были, больше он шутить не будет, – ответил доктор.

И он принялся рассказывать о том, как нашли тело Бьенасси и как он с другим врачом осматривал его.

Легко себе представить пытку де ла Сутьера. Сидя поодаль, спиной к окну, он прилагал все силы, чтобы скрыть душевное волнение. Но Симоно, впервые применивший свои знания судебной медицины, безжалостно нагружал слушателей подробностями. К счастью, Арман перебил увлекшегося эскулапа:

– Пощадите, пощадите, любезный доктор! Я не очень любил этого Бьенасси, но у меня волосы становятся дыбом от ваших ужасных подробностей. Найден ли презренный виновник этого неслыханного преступления?

– Конечно, найден, – ответил Симоно.

– Найден? – оторопело переспросил де ла Сутьер.

– Еще бы! Это один из ваших соседей, Франсуа Шеру, бывший каторжник, а в настоящее время башмачник.

– Полно, это невозможно! – вскрикнул де ла Сутьер, не сознавая, что вслух высказывает свои мысли.

– Это настолько возможно, что его уже взяли под стражу и с конвоем жандармов препроводили в городскую тюрьму.

Нельзя передать страдание, которое сжало сердце де ла Сутьера при этом известии. Все происходящее казалось ему тяжелым сном. Однако вскоре к нему вернулись сила воли и бодрость духа.

– Повторяю вам, Симоно, – стал он убеждать доктора вновь, – Шеру обвиняют напрасно. Я знаю, он бывший каторжник, занимается браконьерством и не скрывает этого, но в продолжение десяти лет он проживал здесь по соседству и не подал ни одной душе повод подозревать его в чем бы то ни было. Я никогда не поверю, чтобы этот человек вдруг и без видимой причины совершил подобное преступление. Зачем было ему убивать сборщика податей?

– Хороший вопрос! Для того, чтобы ограбить.

– Ограбить? Он его не грабил.

– Извините, милостивый государь, у него нашли два мешка с деньгами, которые Бьенасси вез из Салиньяка.

Де ла Сутьер остолбенел.

– Я сам видел сегодня утром мешки, запачканные землей, – продолжал Симоно, – а жандарм сказал мне, что достал их из ямы, вырытой Шеру в земляном полу его лачуги.

– Похищение денег не доказывает, что Шеру – убийца.

– То же говорит и Шеру, он сознается в воровстве, но упорно отрицает убийство. Спрашивается, кого он убедит в своей невинности относительно одного преступления, в то время как уличен в другом? В этом я сошлюсь на господина Робертена. Мы же все, то есть мировой судья, мэр города Б***, жандарм и я с товарищем, – мы все согласились, что дело ясное. Право, очень великодушно с вашей стороны защищать негодяя, которого все бранят, вы добрый сосед. Однако если бы вы, подобно мне, видели отчаяние сестер Бьенасси, когда принесли в дом тело их брата, то поберегли бы сочувствие для этих несчастных девушек.

– Бедная Гортанс, – прошептал Робертен.

Де ла Сутьер заметно изменился в лице.

– Я не защищаю Шеру, – произнес он невнятно, – и если он способен на кражу… Но эти девушки, сестры сборщика податей…

– Слышали бы вы их рыдания, их душераздирающие крики… Я вообще нелегко поддаюсь на разного рода сентиментальные чувства, но меня так и передернуло, когда бедная Гортанс все повторяла с отчаянием: «Теодор! Мой бедный Теодор!» Впрочем, зачем возвращаться к этим грустным сценам? Дело в том, что эти бедные девушки потеряли не только брата, но и единственного покровителя и единственную опору. Что теперь с ними будет?