Жрец смерти - Антон Леонтьев

Только теперь мне стали понятны слова Светочки. Она уверяла, что маньяк навестил ее, но в другом обличье. Конечно, навестил – я же сама видела руководителя центра, выходившего из отделения, в котором лежала девочка. Вероятно, он побывал и у нее.

А еще смех! Мне ведь показалось в коридоре клиники, что до меня донесся смех маньяка. Только я сразу внушила себе, что у меня слуховая галлюцинация. Нет, никакая не галлюцинация, наверняка я и слышала смех маньяка – то есть профессора Винокура!

Смех, конечно, смехом, но доказательств-то в моем распоряжении практически не было. Потому что меня самой как бы не существовало. О том, что я причастна к этой истории, знали только сам маньяк и я.

Решение пришло моментально, мне стало понятно, что следует сделать. Новый заказ может подождать. Как, впрочем, и новая фотосессия. Сначала нужно разрешить эту проблему. Причем радикальным способом. То есть убить профессора Винокура.

Для меня, профессиональной убийцы, это дело привычное. Маньяку удалось избежать смерти в пылающем особняке? Но теперь у него – ни малейшего шанса. Ему предстоит умереть.

Но, подумав как следует, я немного охладила свой пыл. Убить Винокура, конечно, не сложно. Но если я его просто убью, то его похоронят как героя. Еще бы, почтенный врач ушел в мир иной! Может, и орденом посмертно наградят.

Убить его я всегда успею, не сомневаюсь. Важнее всего сейчас – доказать, что именно он является маньяком. И что на его совести десятки жертв.

Вот это сделать гораздо сложнее. Ведь требуется не что-нибудь, а посадить безжалостного убийцу на скамью подсудимых и чтобы суд пришел к однозначному выводу: он и есть маньяк.

Задача не простая, но выполнимая.

Теперь я знала, чем мне предстоит заняться в ближайшее время. Потому что и бедная девочка Света, и прочие безымянные жертвы жаждали мести. Ангелом мести стану я, Ника Соловьева Профессиональная убийца.

Да, убийца. Но как я ею стала? Я не люблю вспоминать об этом, но все же, все же…

Как я стала убийцей

Вряд ли кто-то из детей мечтает стать киллером. Я, та самая, которая является сейчас убийцей, киллером, машиной уничтожения чужих жизней, тоже не мечтала в детстве об этом.

То были далекие советские времена – для кого-то благословенные, для кого-то проклинаемые. И мечтала я, насколько помню, быть врачом. Потом учительницей. Еще кем-то. Даже водителем трамвая. Но, разумеется, не киллером. Собственно, тогда и понятия такого не было.

Свое первое убийство я совершила в возрасте шестнадцати лет. А к тому времени уже много лет находилась на попечении советского государства. И была в курсе того, что родители от меня не отказались, хотя в детских домах, где я успела побывать, было много отказников. Имелись там и дети тех, кого лишили родительских прав.

То есть с прочими ребятами все было более-менее понятно. А вот что приключилось со мной, никто не знал. И это меня интересовало. Хотя бы потому, что по детскому дому, в котором я оказалась в возрасте восьми лет, вдруг распространился слушок: мои родители – психи, которых содержат в дурдоме в отделении для буйнопомешанных.

Одно дело оказаться в новом детдоме совсем крошкой, и другое – когда тебе уже восемь лет. Потому что детдомовцы взрослеют намного быстрее своих сверстников, растущих в семьях.

В приюте, куда меня определили, имелись свои группировки, свои вожаки и свои «неприкасаемые». Тогда, в возрасте восьми лет, я была довольно неуклюжей, склонной к полноте, а в экстремальных ситуациях к заиканию бледнолицей девчушкой. Поэтому в первый же день, в первый же час, вернее даже, в первую минуту моего пребывания там мое место определилось – меня зачислили в разряд «лохов».

Я помню тот на редкость жаркий сентябрьский день, когда впервые переступила порог моего нового жилища, детского дома, расположенного в Подмосковье. До того я жила в Ярославской области, а еще раньше – под Ленинградом.

Располагался детский дом в бывшей дворянской усадьбе, центральный корпус представлял собой ветхий, но все еще величественный дворец с дорическими колоннами и гипсовыми львами у входа. Учреждение было какое-то особое, экспериментальное, где воспитывались только девочки.

Вначале меня поразило само здание – еще бы, вдруг выяснилось, что я буду жить в настоящем дворце. (Детский дом, в котором я пробыла около полугода до этого, закрыли на капитальный ремонт после пожара, моих подруг отправили в другое место, а вот меня сюда, в это подмосковное заведение.) Я зашла в огромный холл, в котором веяло прохладой и стояла тишина. Но тишина длилась от силы пару минут, потому что прозвенел звонок – и раздались крики, топанье, появились дети различных возрастов.

С опаской поглядывая на них, я жалась в сторонке и пыталась понять, кто же из них станет моими новыми друзьями. Причем отчего-то пришла к выводу, что новый детский дом, расположившийся в бывшем княжеском дворце, станет для меня тихой гаванью.

Как же я ошиблась!

Когда на лестнице появилась колоссальная фигура, чем-то напоминавшая мне Винни Пуха из мультфильма, я сразу ее заметила. Это была чрезвычайно полная и чрезвычайно некрасивая девочка, вернее, девица-переросток с черными усиками над верхней губой и уродливыми красными прыщами по всему лицу.

Я обратила внимание на то, с каким почтением расступаются прочие обитательницы детского дома, уступая дорогу жирнячке. Ее сопровождала группка из нескольких девок, которые, как я узнала позднее, были ее преданными подругами, а вернее – «шестерками».

Шароподобная особа шествовала по ступенькам, посматривая на всех, как работорговец на невольников. Заметив у какой-то девочки конфету, толстуха нахмурила косматые брови, и одна из «шестерок» протянула к той руку. Девочка беспрекословно отдала конфету.

– Ты что, дурку включила? Это же не все! Ну-ка, живо гони все свои запасы! Я знаю, тебе бабка постоянно присылает вкусненькое! – произнесла жирная особа неожиданно тонким, каким-то писклявым голосом.

Контраст между монументальной внешностью и кукольным голоском был столь смешон, что я не выдержала и прыснула. И только потом заметила, что больше никто не засмеялся. И не только не засмеялся, но и улыбки, даже тени улыбки себе позволить не посмел. На лицах двух, если не трех десятков девочек застыло мученическое выражение, этакая смесь покорности и ужаса.

Не обращая внимания на несчастную жертву, которая протягивала дрожащими руками кулечек, на дне которого покоилось несколько конфет, жирнячка двинулась ко мне. Зато одна из ее «шестерок» с жадностью вырвала кулечек со сладостями из рук девочки да еще заехала ей ладонью по лбу. Девочка со всего размаху села на пол. Наверняка ей было больно, но она даже и пикнуть не посмела, только на глаза ее навернулись слезы.

Толстуха тем временем подошла ко мне. Вокруг меня образовалось кольцо из зевак. На лицах некоторых я видела сочувствие, но в большинстве своем – нескрываемую радость и облегчение. Как будто они были счастливы, что не попали под горячую руку монументальной особе.