Призрак Бомбея - Шилпа Агарвал

— Тебе повезло, что ты не была замужем. Работы лишь прибавляется, — сказала Парвати, откинув мыльной рукой прядь со лба. — Мне бы вечерком отдохнуть — так нет же, хватает меня за все части тела. Не успею войти, как он уже стаскивает лунги. И сует мне свою кочерыжку. Будто у меня руки без того за день не устали. Вот погоди, огрею как-нибудь вальком — посмотрим тогда, как он запляшет!

— Он же любит тебя!

Кунтал была права. Годы не остудили пыл Канджа. Да и Парвати, как ни жаловалась, все так же кокетливо поглядывала на мужа, проходя через кухню, хоть он уже усыхал, точно лайм, оставленный на палящем бомбейском солнце. Ей нравилось распалять мужа, дразнить и доводить до безумия, а в конце рабочего дня тянуть время перед возвращением в гараж.

— Да какая там любовь! — отмахнулась Парвати. — Говорю же, повезло тебе.

Хоть они были сестрами, Парвати относилась к Кунтал по-матерински. Родителей они потеряли, и Парвати не хотела выдавать сестру замуж, ведь она могла стать легкой добычей какого-нибудь мерзавца. Парвати с Канджем уже навсегда останутся в бунгало. Но если Кунтал подыщет себе пару, то, еще чего доброго, уйдет от Маджи. Несмотря на то что сама Парвати удачно пристроилась, она при каждом удобном случае жаловалась на бессовестных мужиков и тяжкую семейную жизнь.

— Старый дурень умеет готовить баклажан по-могольски, расмалай[102]и всякие вычурные блюда, а вот посадить семечку в мою утробу ему слабо, — пробурчала Парвати только для вида.

Из-за дверного косяка показалось лицо Мизинчика.

— Хай-хай, смотри-ка, а нас подслушивают, — сказала Парвати, не отрываясь от белья, и кивнула на девочку.

— Надо чего-нибудь, Мизинчик-дм? — спросила Кунтал, споласкивая руки.

Мизинчик покачала головой и, войдя в ванную, уселась на деревянный табурет:

— Помыться можно?

— Прикажешь нам все бросить и уйти? — в раздражении воскликнула Парвати.

— Нет-нет-нет! — успокоила ее Мизинчик. — Я могу и при вас.

Парвати и Кунтал переглянулись и пожали плечами.

Мизинчик стала раздеваться:

— Ты любишь Канджа?

— Хай-хай, ну и вопросики, — Парвати поправила локтем сари. — Я не обязана его любить — он же мой муж.

— Ну конечно, любит, Мизинчик-дм, — ответила Кунтал, щелкнув языком. — Она это говорит только из-за меня.

— А чего ты вскочила в такую рань? — перебила Парвати.

— Не спится.

— Не спится? — переспросила Кунтал. — Что-то стряслось?

— Маджи не верит мне! — выпалила Мизинчик, в глазах у нее стояли слезы.

— Не верит? Насчет чего?

— Насчет призрака. Тут, в ванной, — привидение!

— Привидение? — Парвати отложила валек и понимающе взглянула на Кунтал. — Ого, ну, значит, приспела пора.

— Ara, — согласилась Кунтал. — Тебе ведь уже тринадцать.

— Со дня на день из твоей су-су[103]пойдет кровь, — буднично сказала Парвати. — Живот жуть как разболится. Будешь вонять, тебя не пустят на кухню, да и в комнату для пуджи тебе путь будет закрыт.

— Это месячные? — спросила Мизинчик. Она слышала о них от Милочки.

— Ничего страшного, Мизинчик-ди. Все девушки через это проходят.

— Не так уж это безобидно, — вставила Парвати, ткнув пальцем в Мизинчика. — Теперь ты сможешь рожать. Если, конечно, муж попадется с нормальной штуковиной, а не то что мой.

— А как же привидения? — спросила Мизинчик.

— Мои первые месячные случились уже в Бомбее, — продолжала Парвати. — Меня мучили кошмары. Видела Бабу как наяву, но это был сон. Ого, как он на меня смотрел! Сердился, что мы уехали из Бенгалии. Но ведь они сами нас бросили! И нечего теперь на меня дуться!

— Это было давным-давно, Мизинчик-ди, не думай, — успокоила Кунтал.

— Что с ними? — спросила Мизинчик.

Парвати швырнула валек, вздохнула и вышла.

Кунтал молча вернулась к стирке.

Воздух незаметно посвежел.

Мизинчик ополоснулась, по телу побежали мурашки.

— Тебе тоже холодно? — спросила она Кунтал.

Та покачала головой и потрогала ей лоб.

— При месячных чуть-чуть знобит, но это ничего, тело ведь охлаждается, на? Давай быстрей домывайся.

Мизинчик плеснула себе в лицо водой и открыла глаза. В ведре ей померещилась вспышка — черный всполох, и он почему-то ослепил. Затем, когда сморгнула, — красная и серебристая пульсация, на долю секунды.

— Ты видела? — вскрикнула Мизинчик.

Кунтал подняла глаза:

— Что видела?

— Всполохи в ведре!

Сощурившись, Кунтал заглянула внутрь и с сожалением покачала головой.

Мизинчик понуро одевалась.

— Ты веришь мне?

— Наступят со дня на день, — ласково сказала Кунтал. — В первый раз всегда как-то диковато…

Парвати вернулась с тонким пакетом, завернутым в старое сари. Она уселась на деревянный табурет и медленно, даже почтительно развернула желто-красную ткань бандхани[104].

— Ах, ди, — вздохнула Кунтал, догадавшись. — Мизинчик ведь еще маленькая…

— Она хочет знать, что произошло, и я покажу ей.

Номер газеты «Стэйтсмен» от 22 августа 1943 года. В пожелтевшем, забрызганном кровью конверте — целая страница с фотографиями изможденных женщин и детей, умирающих на улицах города.

— Видишь этот снимок? — ткнула Парвати. На зернистом черно-белом фото растянулась шеренга женщин с торчащими ребрами и осунувшимися лицами, а в углу к повозке прислонился расплывчатый мужчина. — Там, в конце, наши родители. В деревне был голод, и они уехали в Калькутту за едой.

Мизинчик не могла оторваться от смазанных фотографий, особенно от снимка с матерью в порванном сари в горошек.

— Нашли?

— Издеваешься? — крикнула Парвати, поглаживая фото. — Все оказалось враньем. В городе тоже еды не хватало. Они умерли прямо на улице.

Кунтал тихо заплакала:

— Ах, ди, зачем ты это хранишь?

— Чтобы помнить, — ответила Парвати, бережно заворачивая газету в ткань. — Нужно выживать любой ценой.