А потом - убийство! - Джон Диксон Карр

Голос ее от хрипоты настолько сел, что был едва слышен.

– Что, опять?.. – спросила она.

– Со мной все в порядке, – сказала Моника. – Он опять промахнулся.

– Ты ранена, милочка. Я вижу! Ты…

– Со мной все в порядке, – повторила Моника.

Пошатываясь, она подошла к дивану и села. К Биллу Картрайту, наконец, вернулся дар речи.

– Тилли, у тебя есть фонарик?

Глаза у Тилли сверкнули.

– Ты погонишься за мерзавцем?

– Да. Он, должно быть, побежал по берегу озера. Перебраться на ту сторону он не может. Дай фонарик, быстро!

Тилли вбежала к себе и вскоре вернулась с электрическим фонариком.

– Я узнала голос, – заявила она. – Я его уже слышала; негодяй прикинулся дежурным, который кричит: «Свет!» Где я его слышала? Где?

Но Билл уже выбежал из комнаты, хлопнув дверью. Некоторое время в кабинетике Моники было тихо, если не считать шумного дыхания. Тилли достала носовой платок и вытерла глаза; казалось, она и взволнована, и растрогана.

– Дай-ка посмотрю твою голову, милочка. Ну-ка… Позволь, я тебя перевяжу.

– Нет. Ни за что… пожалуйста, уйди!

– Не хочешь чего-нибудь выпить, дорогуша? – льстиво продолжала Тилли. – Если да, у меня кое-что есть.

– Ни за что.

Моника прикрыла глаза рукой. Потом встала и подошла к портрету отца. Каноник Стэнтон по-прежнему улыбался. Пуля пробила стекло и впилась в воротничок каноника, застряв в стене; картина съехала набок.

Сняв фотографию, Моника оглядела дырку в стене. Потом отнесла разбитый портрет к столу, на котором царил безукоризненный порядок, и поставила фотографию рядом с подарком Флосси Стэнтон – викторианской швейной шкатулкой из красной кожи, в которой Моника хранила сигареты.

Тилли довольно мрачно озирала ее.

– Детка, неужели ты намерена сдаться?

– Что значит – сдаться?

– Ты собираешься уехать отсюда, как он и хочет?

– Я… не знаю. Да, не знаю!

– Успокойся, дорогуша.

– Со мной все в порядке.

– Возьми сигаретку, – вдруг оживилась Тилли, как будто ее озарило, и вытащила из кармана пачку «Честерфилда». – Английские сигареты – просто дрянь, дорогуша. Я бы не стала их курить даже на пари. Послушай… – Она помолчала. – Не он спер у тебя письмо. Это я.

– Так я и подумала.

– Тогда зачем ты сказала?..

– Не важно.

– Ради твоей же пользы, – продолжала Тилли. – Честно, дорогуша. Он вообще ничего не знал до сегодняшнего вечера. Я его просветила; рассказала ему все. Ты ему веришь. Он думает, что знает, чьих это рук дело; он кое за кем следит. Почему ты чванишься? Я сказала ему, что ты в него влюблена.

Моника широко раскрыла рот.

– Ты ему ска…

– Ах, к чему отрицать очевидное, дорогуша? Ведь тебе известно, что это правда.

– Нет, неправда!

– Истинная правда. Да ты даже говоришь о нем во сне. Помню, позавчера… Мне показалось, я услышала чье-то бормотание; я встала и приоткрыла дверь к тебе в комнату. Оказалось, бормотала ты. Что-то насчет того, что он древний римлянин, а может, ты римлянка или вы оба. Но должна сказать тебе, дорогуша, это было нечто.

Глаза Моники раскрывались все шире, а щеки заливал все более густой румянец. Казалось, ей вдруг стало трудно дышать.

– Все решено, – еле слышно прошептала она после продолжительного молчания. – Я пыталась убедить себя в обратном, но сейчас… ничего не поделаешь. Вот скотина!

– Но он ведь ничего не сделал, дорогуша. Не вини его за то, что он узнал. Виновата я. Я ему рассказала. А он всего лишь сбрил бороду, потому что подумал, что без бороды понравится тебе больше.

– Надеюсь, его укусит лев, – сказала Моника. – Если он подойдет ко мне близко, я сама его укушу! Я до конца дней своих не желаю иметь с ним ничего общего!

– Ш-ш-ш! – прошептала Тилли, тряся головой.

Обе развернулись к окну. Снаружи, в ночной прохладе, слышались громкие крики Билла Картрайта, от берега доносился топот бегущих ног.