Смертельный архив - Алексей Макеев

Князь сидел на балконе «Золотой звезды», любуясь открывшейся панорамой. Солнце медленно тонуло в багряном горизонте; ало-оранжевое небо, отражаясь в реке, красило воду тревожными красками. Дул легкий, приятный ветерок, казавшийся чудом после дикой дневной жары: нес запахи влаги, зелени и горячей пыли. И, конечно, города – с его вонючими заводами и машинами, но Луганский предпочел не замечать того, что нарушает гармонию заката.

В свои тридцать восемь Князь чувствовал, что устал – проскочив стадию юности, попробовав на вкус бедность и стыд за рваные ботинки, он, едва обретя самостоятельность, рванулся прочь от дна жизни. Другие учились, мечтая продолжить династии инженеров, врачей, слесарей, – Луганский учился, чтобы не продолжить династии воров, пьяниц и прочего сброда. Круглый отличник до пятого класса, он таки свернул с выбранного пути: собравшись компанией, «подломили» ларек с мороженым – пацаны с улицы Бебеля рано учились подобным забавам.

Тогда и случился большой жизненный перелом, стадии «до» и «после». Обожравшись до рвоты лакомством, будущий Князь сообразил, что на покупку такого количества… да чего угодно, плевать на мороженое! – пришлось бы работать год: истекать потом на стройке или махать лопатой под язвительные комментарии жэковского прораба! И если есть прямой путь вроде работы – то должны быть и обходные тропки вроде… на ум приходило воровство, но Толик знал: воровать – сидеть, а это не входило в план.

Многие начинания так и остаются начинаниями, если не получают должной подпитки. Случись все иначе – работал бы Луганский честно, таскал домой зарплату и прятал «флакон» от жены… не случилось. Подпитку замысла Толик получил на пятнадцатый день рождения, когда вечно поддатая мамаша вместе со школьным пеналом – подарком – притащила в дом нового сожителя.

Миша Сусел, как сразу прозвали его соседи по коммуналке, и впрямь был похож на грызуна. Заостренные черты лица; мелкие, выдающиеся вперед зубы; крупный нос с широкими, трепещущими ноздрями… над ним потешались, а Миша улыбался и никогда не ввязывался в перепалку. Весь ум и прозорливость этого человека Князь оценил много позже, когда ни матери, ни самого Миши не было на свете.

Человеком новый сожитель оказался неплохим – пацана хоть и не замечал, но и не норовил, как выпьет, вдалбливать кулаком жизненные уроки. Иногда, в порыве хороших чувств, усаживал Толика рядом и рассказывал о книгах, о далеких странах и людях, которых ему довелось видеть. Сусел много скитался по стране – тогда еще великой и могучей, – много где работал и даже опубликовал в Армении книжку плохих стихов, «Сонеты» – затрепанная, она до сих пор, как память, лежит у Князя дома.

Все рассказывал интересно, но особенно хорошо запомнилась Толику беседа о будущем.

– Ты, пацан… – Сусел налил в мутный стакан водки. Мамаша давно храпела на полу на матрасе, – будешь жить в другой стране, можешь поверить. Будет больше возможностей, больше еды, одежды… всего! Но… – он залпом выпил и шумно выдохнул, – одно останется неизменным, – Миша поднял указательный палец, – человек! Сколько бы ни врали, что все честные, бескорыстные и правильные, – не верь. Человек – существо, по сути, неприятное: сколько ни дай, у соседа всегда будет больше! – Он икнул и замолчал, уставившись в стену.

– И что? – Толик ждал, когда Миша наконец вырубится, чтобы спереть остатки водки, для того и поддерживал беседу.

– А то, что этим будут пользоваться. Если найдешь, чего нет в магазинах, – будешь впереди планеты всей.

– Например?

– Ну, там, хулиганы обижают слабого, а ты заступился – копеечка! Или, допустим, украл один у другого – ты здесь вырос, всех знаешь! – помог найти, опять копеечка…

Шел восемьдесят девятый год; сам того не ведая, интеллигентный Миша бросал семя на благодатную почву будущего лидера ОПГ, когда и понятия такого еще не существовало.

А Толик, в пятнадцать подкованный жизнью не хуже взрослых, слушал внимательно, оценил силу замысла, и пошла… копеечка!

Хулиганы стали чаще нападать на отличников, Луганский тут как тут – благодарные дети вели спасителя домой, угощали конфетами и отдавали карманные деньги. Украли у школьника портфель, ревет: «мать убьет» – Толик ему: «Могу помочь… но зачем мне это?» и выслушивал предложения, отбирая наиболее выгодные…

А вечером, за старыми гаражами, делился с приятелями выручкой – всегда справедливо, но не в силу честности – не хотел рубить сук, на котором удобно сидеть.

Вилась веревочка, вилась… конец был неожиданным и крайне болезненным, хотя подросший Толик все же ждал чего-то подобного: увлекшись, омоновец разбил левую почку. После недолгого лечения – зона, новый жизненный устав и новые порядки.

Встретили холодно, враждебно – у всех «бакланка», а он «в особо крупных» – пришлось учиться быть не только жестким, но и жестоким. Особенно усердствовал в травле новичка Вандал – двухметровая горилла, угодивший за проволоку с «тяжкими телесными». При каждом удобном случае бил исподтишка, насмехался, называл словами… мягко говоря, позорными в уголовном мире. Вандал смотрел – и видел тощего, ушастого «баклана» – такого же, как он сам.

Однажды – было это по ранней весне, когда начал таять зауральский снег и стучали по земле первые капли – отряд Луганского пообедал и разместился на перекур. Вандал с тремя дружками всегда стояли чуть в стороне, «бригада» обсуждает дела, все серьезно… Толик подошел вплотную.

– Э, черт, тебя звали? – один из прихлебателей волком уставился на Луганского. – Пшел отсюда!

Князь не ответил: мгновенным рывком приблизился к врагу и воткнул заточенную о кафельную плитку ложку; выпучив глаза и не издав ни звука, Вандал рухнул на липкий снег. Толик не промахнулся – точно под ребра, снизу вверх, как учил старый зэк Викентич; сталь, легко пропоров телогрейку с нагрудной нашивкой, вошла точно в сердце.