Вспомнить будущее - Анна и Сергей Литвиновы

Телогрейка. Кепка. Изрядно разбитые кирзачи. Вещмешок за плечами.

Таким в начале апреля тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года сошел в Москве с поезда сорокалетний Степан Нетребин. В Абакане, откуда он начинал свой путь, мужчина своим внешним видом особо не отличался от окружавшего его народонаселения. На Ярославском вокзале столицы Степа тоже выглядел более-менее органично, хотя уже там, наряду с бабками в ватниках, встречались дамы в элегантных драповых пальто и каракулевых пирожках. Попадались на привокзальной площади и мужчины в отглаженных брюках, водопадами ниспадающими на лакированные туфли безо всяких признаков калош.

Нетребин приобрел за полтинник бумажный билетик и, споткнувшись на эскалаторе, спустился по лестнице-чудеснице в глубь метро «Комсомольская». В метро Степан оказался впервые в жизни. Когда его арестовали, в Ленинграде подземного транспорта еще не существовало, а в Первопрестольной ему до сих пор бывать не доводилось.

Он вообще многое утерял в своей жизни. Лучшие мужские годы, от четвертака до сороковника, провел за колючкой. Еще спасибо, что выпустили. И спасибо, что не погиб – как миллионы его ровесников: в лагерях, тюрьмах или на войне. И вот теперь, с ума сойти, удалось до Белокаменной доехать, метро с эскалаторами повидать! И, возможно, подбросит ему судьба неслыханное счастье, о котором он мечтал, конечно, но даже на него не надеялся: он встретит четырнадцатилетнего сына, которого еще не видал.

Подземный метровокзал поразил Нетребина своим величием. Бронзовые капители, огромные колонны, множество мозаик, и на них счастливые рабочие и Сталин – все это дворцовое великолепие буквально сбивало с ног бедного провинциала, вчерашнего зэка. Народ вокруг сновал, не обращая внимания ни на великолепие советского храма, ни на сраженного дворцом приезжего. Слава богу, не попалось по дороге милиционеров. Документы у Степана были почти в порядке: и справка об освобождении, и проездной билет до станции Кошелково. И все равно вопросы возникли бы: что это он делает в Москве? Почему не следует незамедлительно в пункт, ему предписанный, за сто первый километр, в город во Владимирской губернии?

В поезде он доехал до «Калужской»[3], а потом вышел из подземелья и долго трясся на автобусе по улице Калужский вал[4]на окраину города, ориентируясь по указаниям, что прислал в письме Юрочка. Мысль о сыне дала ему сил выжить в лагерях. Теперь он был близок к исполнению своей почти несбыточной мечты: увидеть его.

На самой границе Москвы, у Калужской заставы[5], Нетребин вышел из автобуса. Дом, в котором, судя по адресу, проживал со своей новой семьей Юра, тоже был похож на дворец. Таких Нетребин раньше не видел – разве что в юности, в Ленинграде: оставшиеся от царского режима. Но эти-то дома на Калужской заставе были совсем новые, советской постройки. Два многоэтажных здания покоем располагались у дороги, встречая каждого, кто въезжал в столицу со стороны области (Степан приехал с тылу, со стороны города).

Нетребин вошел во двор нужного ему дома. Ясно было, что жили здесь не простые советские люди, а наиболее ценные для власти товарищи. Степа сориентировался по монументальным табличкам с цифрами на парадных, определил, какой ему нужен подъезд – но внутрь не пошел. День будний, каникулы уже кончились, мальчик наверняка в школе. Он подождет. К тому же не хотелось встречаться с Еленой и тем более с ее новым мужем.

Степан присел на лавочку, закурил. Денег, что он получил при освобождении, хватало не только на махру, но даже на папиросы. Времени у него тоже полно. Поезда, проезжающие Кошелково, отправляются из столицы почти каждый час. Он в любой момент сможет убраться.

Степа все думал: как они встретятся с сыном? А вдруг его любовь к нему, которой он себя тешил все время заключения и которая помогала ему оставаться человеком, – не более чем иллюзия? Вдруг сын и не нуждается в нем вовсе, а письма его были простым проявлением милосердия, внушенным матерью (ведь Елена – добрая женщина)?

– Папа? – вдруг услышал он тонкий, ломкий голос. Степан вскочил со скамейки – и немедленно подросток, нескладный, в мешковатом не по годам пальто, бросился к нему. Мальчик обнял его обеими руками за туловище, прижался щекой к ватнику – пахнущему табачищем, поездом, мужчиной. Нетребин-старший только и мог видеть, что затылок парня и висевший за его спиной ранец. И чувствовать исходящий от его головенки запах детства – в который, впрочем, уже вплетались несколько козлиные ноты зарождающейся мужественности.

– Папочка, ты ко мне наконец приехал, – удовлетворенно проговорил подросток.

Комок подступил Степе к горлу.

– Да, мой дорогой, да. Дай я рассмотрю тебя.

Он взял мальчика за плечи и слегка отстранил его. Сын находился в том возрасте, когда дитя вот-вот станет юношей – но это «вот-вот» еще не наступило. Щеки пока нежные, без всяких признаков даже пушка, глаза юные, невинные. А главное: мальчик был похож на Степана. Никто бы не усомнился, что он – его сын. И при наружном сходстве ребенок выглядел в то же время его улучшенной, дополненной копией: он оказался уже и выше ростом, и шире в плечах. И красивее, рельефней выглядело его лицо, и жестче губы, и глаза не зеленовато-бутылочные, а ярко-синие.

– Хорош, – искренне проговорил Нетребин. Сын и впрямь, помимо внешнего сходства, был пригож собой, высок, мускулист. – Спортом занимаешься?

– А то! – солидно отвечал мальчик. – Футбол, бокс.

– Ох! – спохватился отец. – Я же тебе гостинцев привез!

– Папа, а зачем же мы стоим здесь? Пойдем домой!

– Ох, нет, мне неудобно.

– Да ты не бойся! Мамы все равно нет. А Викентия Михайловича и подавно. Он в Генеральном штабе работает, приходит чрезвычайно поздно. Я один, у меня ключ от квартиры имеется.

– Тем более! Что же я своим видом лагерным буду вашу квартиру поганить?