Пионерский выстрел - Игорь Иванович Томин

Максим сел в прежнее кресло боком, чтобы видеть дверь и окно. Илья притворил дверь, остался сидеть рядом с вешалкой. Валя заняла край стола, положив блокнот, но колпачок с ручки не сняла.

– Коллеги, – начал Микитович, выпрямившись и поправив воротник рубашки. Голос был ровный, официальный. – Вынужден объявить: по гражданке Мельник у нас складывается ситуация, при которой… – он сделал паузу, глотнул воды, – …при которой существует реальная перспектива ареста. До тридцати суток. Санкция будет. По совокупности – необходимость проверить ее местонахождение в момент убийства, контакты, мотивы…

Илья дернулся, но промолчал. Валя опустила глаза. Максим затушил «Орбиту» и без улыбки сказал:

– Скажи честно, Никифор: это сейчас говоришь ты или за тебя говорит чья-то семейная совесть в мантии?

Подполковник напрягся.

– Я говорю как начальник отдела, – сухо отрезал он. – Как офицер МВД. Есть основания.

– Основание у тебя одно – телефонный звонок, – не повышая голоса, сказал Максим. – Давай без фокусов. Официальная часть – это для протокола. А мы сейчас не про протокол. Мы про то, что областной судья, супруга гражданина Скворцова, уже намекнула, куда тебе смотреть. Например, так: «Мне кажется, что гражданку Мельник нужно проверить глубже: где она была в момент убийства?» Или проще: «А не посмотреть ли нам в сторону гражданки Мельник?»

В кабинете как будто стало холоднее. Илья кашлянул пару раз. Валя подняла глаза и взглянула на Микитовича прямо.

Подполковник молчал секунду, две. Потом откинулся в кресле, глухо сказал:

– Да. Судья… намекнула. И не только. В случае, если расследование пойдет не туда, она… – он подыскивал формулировку, – …она будет вынуждена констатировать нарушения. И возможно, инициировать проверку в отношении меня – через вышестоящее руководство, через прокуратуру. Я это воспринял как… – он сжал пальцы ладоней в замок, – …как прямую угрозу карьере. И не только карьере, если честно. У нас тут не Москва.

Максим кивнул, будто вот этого и ждал.

– У нас тут Уголовный кодекс, дружок, – сказал он. – И ты сейчас с чистым лицом делаешь то, что в любой книге зовется тягчайшим. Преследование по личным мотивам, давление судьи на следствие, злоупотребление полномочиями. Судья Скворцова хочет устранить конкурента, женщину, с которой спит ее муж. А ты ей подыгрываешь.

Микитович резко дернул плечом.

– Полегче! – вспыхнул он. – Я офицер! И никому не подыгрываю. Я соблюдаю меры. Предосторожности. И законы тоже.

– Законы ты соблюдаешь, когда держишься подальше от чужих подушек, – жестко отрезал Максим. – Могу говорить еще проще. Сегодня ты подписываешь бумагу на тридцатидневный арест Оксаны не потому, что у тебя есть фактура, а потому, что одна дама с мантией сказала, куда смотреть. Завтра ты подписываешь еще одну бумагу – о признании неправильным нашего расследования. Послезавтра – пишешь объяснительную в прокуратуру. А в одну из этих ночей человеческая жизнь ломается. Не ее – твоя.

Он наклонился вперед, поставив ладонь на стол рядом с папкой.

– Слышишь меня, Никифор? Я найду управу. Официально. Обращусь в квалификационную коллегию судей – и пускай там рассматривают ее «намеки» в отношении гражданки Мельник. Если надо – дойду до Следственного комитета. У меня уже достаточно для сообщения о преступлении: злоупотребление полномочиями, вмешательство в расследование. И в Москве мало кто любит семейные разборки, прикрытые гербом и мантией.

– Ишь ты! – Микитович сжал челюсти. – Пугаешь меня Москвой?

– Предупреждаю, – ровно ответил Максим. – Это разные вещи. В твоем распоряжении – твой кабинет, телефон и печать. В моем – бумага, подпись и знание, как эту бумагу довести до адресата. И еще – люди, которые умеют слушать, когда говорят тихо.

Илья кашлянул, но промолчал. Валя закрыла блокнот – звук мягкий, как хлопок ладонью по воде.

– Ты что предлагаешь? – хрипло спросил Микитович, уже без официоза. – Отпустить и забыть? Сделать вид, что все в порядке? Когда вокруг… – он глянул в окно, – …когда вокруг все на ушах стоят?

– Предлагаю следствие, – сказал Максим. – Настоящее, а не под диктовку. Допросить всех ветеранов, сопоставить показания, допросить всех детей, определить, кто принуждал Бусько пить. И разобраться с фотографией, которую так старательно убрали из школьного музея. Оксана не ангел. Но ангелы нам не интересны. Нам интересен убийца. А не чья-то семейная ревность.

Подполковник долго молчал. Потом прошептал, почти не открывая губ:

– Ты не понимаешь… Если судья начнет… Меня снимут без разговоров.

– Понимаю, – кивнул Максим. – И все равно: тридцать суток предварительного в обмен на твою табуретку – это сделка, которая тебе не пойдет впрок. Да и не факт, что сохранишь табуретку. Ты им нужен, только пока удобен. А следы потом будут твои.

Микитович посмотрел на него мутно, как человек, которому только что сказали неприятную правду о собственных привычках. Пальцы его постучали по папке, потом замерли.

– Хорошо, – выдохнул он. – Сегодня – никаких «тридцати суток». Официально – продолжаем работу. Но вы… – он ткнул пальцем в сторону Максима, – …вы берете на себя все. Включая ответственность.

– Я давно на ней сижу, – ответил Максим. – Не переживай, места хватит.

Тишина в кабинете стала густой, как вата. Илья повернул голову, стал смотреть в окно. Валя встала.

– Раз совещание закончено… – произнесла она.

– Закончено, – кивнул Микитович и встал тоже. – Работаем.

Никто не протянул руки. Максим первым подошел к двери, открыл, придержал плечом – Валя вышла, за ней Илья. Подполковник задержался на секунду, будто хотел что-то сказать, но только кинул взгляд на черный телефон. Максим, не оборачиваясь, сказал:

– И вот что, Никифор… Если она позвонит еще раз – запиши время. С датой. Это пригодится всем.

Дверь закрылась мягко, но глухо. В коридоре пахло краской и ваксой. Они с Никифором разошлись каждый в свою сторону – быстро, деловито, не замедлив шага и не оборачиваясь. И воздух после этого будто стал суше.

Глава 36. Между снегом и железом

Мокрый снег, как крупа, лип к ресницам и тут же превращался в воду. Праздничный день был в календаре, а на улицах Львова царила сырость и пустые глаза прохожих. Небольшие группы людей шагали торопливо, кто с сумками и пакетами для гостей, кто с красными флажками, сжатыми в кулаках после демонстрации. Многие были под хмельком – щеки розовые, дыхание густое, – но ни улыбок, ни песен. Только раздражение, спешка, стук каблуков по мокрой брусчатке.

Илья и Валя шли рядом, подняв воротники. Илья взял Валю под руку и повел вдоль фасада «Буковины» к углу здания.

– Сейчас я тебе покажу фокус, – сказал он, не оборачиваясь. – Засекай время.

– Какой еще фокус, – проворчала Валя, втягивая голову в шарф. Но на часы все-таки взглянула.

Они свернули за угол. Там, в узком проулке, где ветер завывал и бился о пустые ящики, к серой стене дома была приварена ржавая пожарная лестница. Внизу валялась перевернутая железная урна. Илья наклонился, поднял ее и поставил, как бочонок.

– Осторожно, – сказала