Слово дворянина - Андрей Ильин

— Еще как убил! — не поверил Валериан Христофорович. — Очень важного начальника и его вон брательника. Родного! — указал пальцем на Мишеля, отчего того и вовсе оторопь взяла.

Какой брательник?! Какая кровь?!

— А коли убил, так держи ответ! — сурово подвел итог старый сыщик. И вновь стал шерудить рукой в пустом кармане.

— Э-эй! Нету такого закона, чтобы сразу стрелять! — заверещал фартовый. — Меня не за то взяли, меня за цацки взяли!

— За какие? — сделал вид, будто бы заинтересовался Валериан Христофорович. И, остановив жестом Мишеля, который и без того смирно стоял в сторонке, сказал, в точности копируя новый советский тон: — А ну, погодь в него палить, товарищ, может, он еще принесет пользу нашей с тобой революции!

Будто Мишель собирался! Да у него и оружия-то при себе не было!

— Пущай-ка он сперва скажет про цацки, что при нем были! Не иначе как товарища Петерсона они, коего сей злодей прибил, да ограбил!

Какого еще Петерсона?

— Никого я не грабил! — заорал благим матом арестант. — Я их у этих... у антихристов на спирт выменял.

— У кого? — не понял сыщик.

— У антихристов! — убежденно повторил фартовый.

— У анархистов, что ли? — вдруг сообразил Мишель.

— Ну... У них самых, — обрадованно кивнул арестант.

— Много было спирта-то? — поинтересовался Валериан Христофорович.

— Почитай, десять бочек! — ответил арестант.

— И что, и указать на тех, у кого цацки взял, сможешь?

Арестант насупился и замолчал.

— Ну как знаешь... — развел руками Валериан Христофорович. — Я думал, ты покуда поживешь еще, как полезный советской власти, да к тому ж раскаявшийся индивид, даты, видать, того не желаешь! — и обернулся к Мишелю. — Поступай с ним, товарищ Фирфанцев, как тебе твоя пролетарская совесть подсказывает. Он твоего брата родного порешил да кожанку с него снял и товарища нашего Петерсона, по всему выходит, тоже он прибил, за что следует ему беспременно экзекуцию учинить!

Мишель хотел что-то возразить, подавшись было к арестанту, отчего даже руку к тому протянул — да только тот, испугавшись его жеста пуще смерти, полез на стену, вереща:

— Не надо-ть! Не убивал я! Как же так-то?!

— А как ты — так и тебя! — убежденно ответил ему Валериан Христофорович, сам того не зная, повторяя выведенную революцией формулу. — Коли бы ты указал, у кого цацки брал, мы бы тебя еще помиловали. А так — нет!

— Скажу я, скажу! — упал на колени испуганный арестант. — У антихристов я их брал, что во дворце князя Габаридзе. Им я спирт привез — кого хошь спросите!

— А кто тебе за спирт платил? Имена назвать сможешь?

— Смогу — Сашка-матрос там был и еще какой-то Макар. Они мне цацки и дали. А боле я там никого не знаю!..

Вот и следок!.. Выходит, это анархисты конфискованными у Федьки Сыча драгоценностями торговали? И средь них тем, памятным, с вмятиной пулевой, колье! Занятно!..

И хошь узнали они, чего хотели, а все же на душе у Мишеля прегадко было! Как из камеры вышли, он не выдержал, сказал-таки:

— Не хорошо так-то!

— Как? — не понял Валериан Христофорович.

— Да вот так, чтобы смертью пугать и через то показаний добиваться!

— А что вы мне прикажете делать, милостивый государь?! — вспылил вдруг старый сыщик. — Ране у меня дознаватели были, осведомители, свидетели из обывателей добропорядочных, лаборатория криминалистическая, а ныне — ничего такого нет! Как мне дела раскрывать? Ежели бы я по одному только закону действовал, то ничего бы ныне не узнал! А так — узнал! Да и не агнец он — ведь убил да кожанку с мертвеца снял — разве непонятно?

— Все равно! — твердо сказал Мишель, демонстративно замолчав.

— Да бросьте вы, голубчик, ей-богу! — совершенно расстроился Валериан Христофорович. — Ну попугал малость!.. Я же понарошку! Шутейно! Да разве непонятно — кто ж его без следствия, без суда, да без присяжных приговорить может? Это, простите, нонсенс какой-то! Ладно он, по темноте своей, мне поверил, но вы-то почему все так близко к сердцу приняли?..

Эх, Валериан Христофорович!..

Да потому и принял, что, сам того не ведая, угадал старый сыщик самую суть революционной «законности» — что так оно и есть! И та комедия, что он пред арестованным ломал, не комедия вовсе — а истина, коей Мишель свидетелем был, потому как сам лично в подвалах Чека видел, как людей по подозрению только, по наговору одному, в распыл пускают! Как его самого чуть не пустили! Валериан Христофорович, тот под расстрелом покуда не бывал, а он — был! Отчего на него тем прошлым страхом и отчаянием дыхнуло! И не старого сыщика фартовый испугался, а Чека, вернее, славы ее!

Как во внутренний двор выходили, Мишель не утерпел — спросил сопровождающего, что с арестантом, с каким они нынче встречались, будет.

— А что будет? — удивился тот. — Как со всеми было — так и с ним! Как про все расскажет, так сведем его вниз, в подвал, да стрельнем. Завтра али послезавтра...

Валериан Христофорович замер.

— Позвольте?.. А как же присяжные, адвокаты? — спросил он. — Суд, наконец?

Слышал он про расстрелы и в газетах читал, но не думал, что это все так и есть, и так все просто, быстро и буднично.

— Суд? А это и есть суд, — спокойно ответил сопровождающий. — Наш, пролетарский!

Тут уж Валериан Христофорович замолчал. Да надолго!

И Мишель тоже!

И хоть молчали оба, а думали об одном — не дай им бог попасть сюда, да уж не гостями, а преступниками!

Валериану Христофоровичу — впервые.

А Мишелю — сызнова!

Не дай-то бог!!