Что я думаю о женщинах - Дэвид Боукер

Вскоре на сцену поднялась Анна Фермески: как “Лучшему автору серьезной статьи” ей досталось больше денег, чем мне, зато куда меньше аплодисментов. Анну никто не любит, и меньше всех — она сама. Помахав над головой чеком на двадцать тысяч фунтов, Фермески промычала:

— Это всем анорексичкам, которые погибли, став жертвами моды!

Ложь с первого до последнего слова! Это Анне Фермески: двадцать тысяч фунтов уйдут на пирожные с кремом.

Но блаженство было так велико, что я не мог ненавидеть даже гарпию, которая нещадно меня критиковала, а на недавней конференции по порнографии при всех назвала “скользким трахалыциком”. Итак, я аплодировал Анне: Господь уже наказал ее, сотворив низкорослой, толстой и язвительной, хотя ей хотелось быть красивой и любимой.

Я радостно поглощал шампанское, когда на сцену вышла представительница творческой аристократии: невысокая элегантная блондинка с яркими, необычайно умными глазами — леди Филиппа Боуден, посвятившая свою жизнь благотворительности. По-моему, Джулия Кортии — ее близкая подруга.

Сегодня вечером леди Боуден должна вручить премию памяти Эллен Куэрк, присуждавшуюся одноименным благотворительным фондом, директором которого она являлась.

Ярая феминистка Эллен Куэрк взлетела на пик популярности в конце шестидесятых. Она появилась в редакции “Современницы” в лихие, полные смуты дни, когда темнокожие модели редко красовались на обложках глянцевых журналов. Они с Ариадной носили брюки клеш и банданы, курили травку и просиживали ночи напролет в баре, сокрушаясь, что не удалось спасти Дженис Джоплин. Эллен была одним из идеологов лесбийского движения Англии, пока ее жизнь не оборвала поножовщина, когда у мисс Куэрк пытались отбить подружку.

— Эта премия — чистым, звонким голосом начала леди Боуден, — ежегодно вручается работающему на Британских островах журналисту, который за последние двенадцать месяцев внес наибольший вклад в достижение взаимопонимания между полами…

Мочевой пузырь вот-вот разорвется!.. Я встал, чтобы направиться в мужскую уборную, но Ариадна тотчас схватила меня за руку и заставила сесть.

— Ради бога, Гай! — угрожающе прошипела она.

— Ариадна, мне срочно нужно отлить! — начал брыкаться я.

Дрожащая от негодования шефиня тут же заткнула мне рот. Попробовал встать — снова схватила за руку. Получилось что-то вроде перетягивания каната, и вскоре на нас стали оборачиваться. Даже невозмутимая, сдержанная леди Боуден, и та заинтересовалась. А потом я заметил, как натужно веселый Джон Бейкон сигналит из-за кулис. Энергично жестикулируя, он показывал: мне ни в коем случае нельзя подниматься.

Будто во сне я услышал голос леди Филиппы:

— “Не понимаю, почему женщин причисляют к некой второсортной касте. Всю жизнь меня искренне восхищала их мудрость, обходительность и необыкновенная способность сострадать”.

Интересно, кого она имеет в виду? Маргарет Тэтчер, Майру Хиндли[1]или Имельду Маркое? В следующую секунду вопросы отпали сами собой: боже, она ведь мою статью цитирует!

— “Независимо от роста, веса, сложения и цвета волос я принимаю женщину как друга и наставника. Искренне надеюсь, что моему примеру последуют другие мужчины. Ребята, нам у них учиться и учиться, давайте же смотреть в оба!”

Будто по команде все присутствующие в зале дамы устроили овацию. Изумленные, шокированные, сбитые с толку мужчины подавленно молчали, лишь возмущенные взгляды, шиканье и щипки жен, любовниц и подруг выдавливали из них судорожные хлопки. Одна Анна Фермески не аплодировала. Только она не восторгалась дрянной, откровенно малодушной статьей, благодаря которой сложилась моя репутация. И тут, если честно, я полностью с ней солидарен.

Леди Боуден продолжала петь дифирамбы:

— Позвольте процитировать одну из читательниц “Современницы”, которая пишет: “От всей души благодарю редакцию за то, что вернула мне веру в мужчин. Спасибо, что каждый месяц в мой дом входит человек с горячим сердцем, чистой душой и незаурядным умом. Спасибо за журналиста, который заставляет плакать и смеяться. Для меня и тысяч других женщин он стал союзником, другом и братом. Спасибо, огромное спасибо вам за Гая Б. Локарта!”

Бурные аплодисменты. Когда они стихли, леди Боуден, выдержав эффектную паузу, объявила:

— Леди и джентльмены! В этом году премия памяти Эллен Куэрк вручается Гаю Б. Локарту!

Вторая награда за вечер: присутствующие в зале дамы устроили настоящую овацию. Я пожал руку леди Боуден, которая толком не аплодировала, а будто гладила невидимого хомячка. Перестав “гладить”, она вручила мне конверт и бронзовую статуэтку в виде толстой жен-шины.

— Вы молодец! — похвалила она и улыбнулась, обнажая на удивление желтые зубы. Странно, из такой семьи, а зубной щеткой пользоваться не умеет!

Холодным рассудком я ненавидел фонд Эллен Куэрк за то, что присудили мне премию, и себя самого за то, что ее принял. Но сердце переполняла безудержная радость, и, приблизившись к микрофону, я зарыдал. Женщины, само собой, были в восторге. Большинство из них прослезились за компанию со мной, зато все присутствующие в зале мужчины, готов поклясться, умирали от желания просушить мои слезы ацетиленовой горелкой.

— Такая неожиданность… — всхлипывал я. — И подумать не мог… Знаете, а ведь, по совести, премия попала не по адресу!

Зал накрыла мертвая тишина. Все, они у меня в руках!

— Я недостоин награды! — продолжал я, по-мальчишески утирая слезы рукавом смокинга. — Чтобы получить приз, нужно немало потрудиться, а мне даже усилия прикладывать не пришлось. Ведь моя работа — любить женщин, а для этого усилия не требуются! Спасибо вам огромное!

Девушки шумно ликовали, а их спутники, притворившись, что радуются, рычали сквозь зубы. Ревновали, наверное… Или, возможно, почувствовали: я не поборник феминизма, атакой же, как все они.

Итак, теплым августовским вечером я достиг вершины журналистской карьеры, что в шкале человеческих достижений ставило меня чуть выше сутенеров, палачей и работников атомных электростанций. Вот она, награда за тридцать лет лжи и лицемерия! Вот во что превратилась моя жизнь!