После любви - Виктория Платова

Доминик.

Трусоватый, лысеющий со лба ангел-хранитель – вот что такоеДоминик. В брюхе Доминика легко уместился бы небольшой отряд морскихпехотинцев, поросль на его груди постоянно присыпана крошками – табачными,хлебными; от подмышек Доминика тянет псиной, от бейсболке Доминика тянеткозлятиной, и все же я нежно люблю Доминика. Он единственный принял во мнеучастие, он предоставил мне номер 27 в вечное пользование. У Доминика я получаюжалованье: такое же, как и немногочисленный штат отеля, не больше и не меньше.Да и характер моей работы не изменился: я по-прежнему забираю туристов изаэропорта, русских среди них нет. Французы, бельгийцы, иногда – канадцы,несерьезные мужики с серьезными намерениями. Они отягощены подружками, но чаще– досками для серфинга, доски и весь остальной багаж забрасываются на крышумаленького автобуса. Автобус тоже принадлежит Доминику, и, перекинувшись паройфраз с серферами, я сажусь за руль. Французов и бельгийцев это забавляет,канадцы относятся к путешествию с женщиной-шофером настороженно. В любом случаевыбора у них нет. После двух с половиной (а иногда и трехе половиной) часовутомительного горного серпантина я непременно получаю приглашение на ужин.Напрасный труд, ужинаю я с Домиником. Для серферов я потеряна безвозвратно. Тоже можно сказать о футболистах в майках «Рональдо» и «Рональдиньо», о торговцахорешками, о торговцах коврами, о торговцах поддельным берберским серебром,теперь в моей жизни есть лишь один мужчина.

Доминик.

Доминик не клеится ко мне, он не клеился ко мне и в самомначале нашего знакомства, что способствует этому больше – ангельские крылья иливонючая бейсболка? А может быть, все дело в извечной трусости Доминика?Трусость делает его почти провидцем, в контексте Доминика у нее возникает массадругих, куда более приятных синонимов: деликатность, сочувствие, сострадание,осторожная симпатия. Да, именно так: осторожная симпатия.

Доминик привязан ко мне, Доминик остро во мне нуждается,ежедневные свежесрезанные цветы в номере – это тоже Доминик. И все же он невыходит за рамки осторожной симпатии. Мое прошлое страшит его не меньше, чемполомка кондиционера. Что думает о моем прошлом Доминик? Мое прошлое – l'amour[2]? Мое прошлое – le merde[3]? На прямой вопрос Доминикне решится и через тридцать лет, когда я стану charmante petite vieille. Жаль,что я поняла это слишком поздно. И мне придется приберечь ответ для кого-нибудьдругого, не такого трусливого.

Мое прошлое – любовь.

Мое прошлое – дерьмо.

Любовь и дерьмо пребывают в нем в восхитительном, почтисакральном симбиозе. Любовь и дерьмо, дерьмо и любовь, любовь – дерьмо; стоиттебе поставить между любовью и дерьмом знак равенства – и конец светаобеспечен.

Трусишке Доминику лучше не знать об этом.

И мечтать о Марракеше, о Касабланке, о Рабате. И черт с ней,с благословенной Францией, исторической родиной, на которой Доминик никогда небыл. Как не были его отец и, возможно, дед и прадед. Род Доминика пустил корнив Эс-Суэйре задолго до появления межатлантических рейсов «Эйр Франс», нижниеветви его генеалогического дерева пошли на изготовление мачт корсарских бригов,средние – на балки и перекрытия отеля «Sous Le del de Paris», а нелепаяхудосочная верхушка – и есть Доминик.

Назвать ее кроной язык не повернется.

И все же я нежно люблю Доминика.

Его французский похож на мой собственный французский,неправильный, не размножающийся в неволе французский. С той лишь разницей, чтобреши в нем Доминик частенько затыкает арабскими, а я – русскими словами.

Все еще – русскими.

Le merde.

Дерьмо.

Это может относиться к чему угодно: к утренним туманам, кценам на бензин, к пропаже пепельницы из пятнадцатого номера (пепельницы изнего исчезают регулярно), к интерьеру виллы Алена Делона в одном из предместийМарракеша (Доминик набрел на фото интерьера в каком-то журнале), к постояннодующим ветрам.

Тут мы с Домиником расходимся.

Ветра – вовсе не le merde, как полагает Доминик. Ветра –лучшее, что есть в Эс-Суэйре. Переменчивые, прихотливые, всегда влажные ветранавеки приковали меня к маленькому городишке с большими волнами. Вышибить избашки l'amour которая и есть le merde, им не удалось, но во всем остальном онивыше всяких похвал. И что-то подсказывает мне: благодаря им я никогда непостарею, история «прелестной маленькой старушкой» обойдет меня стороной. ВетраЭс-Суэйры сдуют с лица любой намек на морщины, а губы так и останутсяобветренными, упругими и солоноватыми. Точно такими же, какими они были в тотдень, когда я встретила l'amour.

Ветра Эс-Суэйры возвращают меня в него – снова и снова.

Только теперь, по прошествии трех лет, я поняла высший смыслсвоего побега в Марокко: я здесь не для того, чтобы забыть все, нет. Я здесьдля того, чтобы помнить. Не то, что было потом, когда l'amour превратилась в lemerde, а то, что было в тот первый день.

Воспоминание о счастье. Не больше и не меньше.

Мое воспоминание о счастье – Эс-Суэйра – всегда под рукой.

«Ты странная», – сказал мне однажды (лишь однажды!)Доминик. Мы напились, без всякого повода; мы напились, хотя до очередного Дняперемирия в Первой мировой войне оставалась ровно неделя. Вот тогда-то из брюхаДоминика и полезли морские пехотинцы, один за другим. Крепкие парни, совсем нетрусливые, и на осторожную симпатию им было плевать, учинить допрос – вот чегоони жаждали.

– Ты странная, Сашa.

– Почему же, Доминик?

– Тебе никто не пишет. Никто к тебе не приезжает. Ты ниразу ни с кем не говорила по телефону. И ты не выглядишь тоскующей по родине. Арусские всегда тоскуют по родине, я знаю.

Что ты можешь знать, Доминик? Ты не был ни в Марракеше, ни вКасабланке, ни в Рабате, о благословенной Франции и говорить не приходится. Дачто там Франция, даже до Аэропорта тебе не добраться. Ведь для этого придетсясесть в машину или в твой дурацкий автобус и целых два с половиной часатрястись по утомительному горному серпантину. Это выше твоих сил, трусишкаДоминик.

– Может быть, ты – не русская, Сашa?

– Ты же видел мой паспорт, Доминик.

– Да, но…

Чернокожий громила-сержант, вот в кого превращается Доминик.И стоит только ему почесать переносицу, как летучий отряд морских пехотинцевбезропотно отправляется обратно в брюхо. Никаких допросов больше не будет,несмотря на выпитое.

– Тебе не нравится, как я работаю?

– Ты отлично работаешь.

– Может быть, мне пора освобождать номер?

– Что ты! Он твой, ты же знаешь!