Фарт - Борис Седов

Но я предупреждающе поднял руку и сказал:

– А вы не стесняйтесь, товарищ прапорщик. Стесняться тут нечего. Когда начнется реорганизация, ваше радение за чистоту рядов зачтется вам.

Оба вертухая пристально посмотрели на него, и в их глазах не было ни доброты, ни ласки. Только обещание разобраться по-свойски. Уж не знаю, как там вертухаи между собой разбираются, но носик-то у одного из них провален… Этакий Гастон Утиный Нос, как в «Гиперболоиде инженера Гарина». Может, товарищи постарались?

– Вы хоть сами-то понимаете, что это значит?

Вертухаи смотрели на меня, молчали, и было очевидно, что они ни хрена не понимают, а только жалеют, что ввязались в эту идиотскую разборку. Ну, для них она, понятное дело, была идиотской, а для меня, да и для остальных урок уголовных, сидевших в этой камере, – отличное времяпрепровождение.

– А это значит, что моральный облик заключенного сплошь и рядом значительно выше, чем у сотрудников внутренних дел, которые по определению должны иметь чистые руки, холодную голову и горячее сердце.

Я, прищурившись, посмотрел на них и огорченно покачал головой.

– Но к вам, как я вижу, это не относится. Руки у вас грязные, это и за километр видно, головы, может быть, и холодные, как свиные мозги по двадцать рублей за килограмм, а вот сердца у вас вовсе нет. Вы же бессердечные, жестокие и негуманные люди! Вы хоть сами-то понимаете это? Вы понимаете, о чем говорит тот факт, что начальник тюрьмы доверяет заключенному решать вопросы с охраной?

Я с надеждой посмотрел на них, но, убедившись, что надежда не оправдалась, уронил голову и горестно покачал ею.

По рядам зрителей пробежал шорох, и Пастух сочувственно сказал:

– Да не расстраивайся ты так, Знахарь! Может, все еще и обойдется. Может быть, товарищи вертухаи посмотрят в зеркало безжалостной правды и изменят свой моральный облик. Хватит тебе их гнобить, видишь – на них уже лица нет! Ты давай, это, по делу говори. Они ведь не для того пришли, чтобы ты им политинформацию читал, а вовсе даже для того, чтобы ты рассудил их по чести и справедливости.

Я глубоко вздохнул и, посмотрев на прапоров, сказал:

– Ладно. Так и быть. Ну, что там у вас?

– А он… – одновременно начали оба.

– Так, – прервал я их, – не все сразу. Начните вы, товарищ прапорщик.

И я указал на Утиный Нос.

Он зыркнул на соседа и начал:

– Ну, в общем, купил я в секс-шопе…

– Адрес!

– Это… Откуда ж я знаю? Ну, на Пречистенке это…

– А-а, знаю такой магазин. Продолжайте.

– Купил я в секс-шопе шахну резиновую.

– Что купили?

– Ну, это, женские органы такие, как натуральные.

– А для чего?

– То есть как – для чего?… Известно для чего, для удовольствия.

– Вы женаты, товарищ прапорщик?

– Женат.

– А для чего же вам тогда эта, как вы ее назвали… шахна?

– Ну как для чего… для удовольствия.

– А жена знает?

– А зачем ей знать?

В это время Ушастый ухмыльнулся и встрял:

– А у него жена в женской тюрьме работает, так у нее там подружка завелась, и она теперь своего законного к себе на километр не подпускает!

– А ты заткнись, тебя не спрашивают, – огрызнулся Утиный Нос.

– Вы, товарищ прапорщик, – сделал я замечание ушастому комментатору, – не мешайте. И до вас очередь дойдет.

Затем я снова повернулся к Утиному Носу.

– Значит, вы приобрели в секс-шопе на Пречистенке имитатор женских половых органов… Сколько он стоит?

– Сто шестьдесят долларов.

– Как это сто шестьдесят? – удивился я, – я позавчера там был, он же восемьдесят долларов стоит!

В секс-шопе я, понятное дело, позавчера не был, позавчера я еще пребывал на изобильной американской земле и пользовался одной из главнейших американских свобод – свободой бездумно тратить неправедно заработанные деньги, доставляя этим радость себе и любимой своей женщине. Но однажды нелегкая занесла меня таки в секс-шоп, было это в Питере пару лет назад, магазин интимных радостей назывался «Клубничка», и моим криминальным спутникам приспичило купить там два десятка надувных баб, и вовсе не для устройства разнузданной групповой оргии, а для того, чтобы увязать их в плоты и большой дружной компанией сплавиться по бурной речке Вуоксе, где в конце пути их ожидали натуральные мясистые девчонки, накрытая поляна, шашлычки и в конце концов та самая групповая разнузданная оргия.

Мои спутники тщательно отбирали себе будущие плавсредства, руководствуясь при этом не внешним видом молчаливых резиновых мисс и не цветом их волос, а исключительно влагостойкостью и водоизмещением, чем повергли в неподдельный трепет молоденьких продавщиц, которые замерли с открытыми ртами, словно готовясь к орально-генитальному контакту. Грузоподъемность резиновых существ меня не интересовала, и я просто бродил по магазину, разглядывая причудливые творения человеческого ума и привычно посматривая на цены. Отдельную витрину занимали те самые изделия, одно из которых являлось предметом сегодняшней тяжбы, насколько я помню, самое дорогое из них, снабженное вибратором, подогревом и прочими подобиями живого женского тела, стоило тыщи полторы или немного больше, но никак уж не сто шестьдесят, как утверждает наш малоуважаемый ответчик! Боюсь, что, если я открою правду – не избежать смертоубийства в среде бутырских вертухаев, а этого в моих планах пока не проставлено, так что промолчим, но наперед в виду иметь будем, а вот натравить одного вертухая на другого – милое дело.

Реакция не заставила себя ждать.

– Ах вот оно как? – зловеще протянул Ушастый, – ты, значит, на товарище нажиться решил?

– Да какое там нажиться! – запротестовал Утиный Нос, – я же говорю – сто шестьдесят дол…

– Ты это своей жене-ковырялке расскажи! Сто шестьдесят… Чек покажи!

– Что я – чеки собираю, что ли? Вот еще!

– Ладно, мы еще об этом поговорим, – пообещал Ушастый и замолчал.

Я смотрел на них и не мог нарадоваться.

Такие экземпляры! Хоть сейчас на выставку уродов или в паноптикум какой, рядом с двухголовыми телятами и шестиногими овцами-мутантами. Я, конечно, понимал, что мое удовольствие от лицезрения этих подонков попахивает извращением, но… Что уж тут поделать, если они сами показывают себя во всей красе.

– Значит, купили вы этот имитатор и принесли на работу.

– Ага.

– Не «ага», а «да».

– Да.

Та-ак… Похоже, оба готовы. Забыли, с кем разговаривают. Я ведь зэк, они же надо мной хозяева, повелители и рабовладельцы, а разговаривают со мной, как с большим начальником. Вот что значит гнилая середина, готовая согнуться под любого, кто только пожелает этого. Мне, конечно, и на хрен не нужно было, чтобы какие-то грязные вертухаи гнулись передо мной, но, честно говоря, ма-аленькое чувство мести все-таки шевелилось в моей авторитетной голове, и я с удовольствием управлял этим спектаклем, отдавая себе отчет в том, что остальным сидельцам в этой камере такое зрелище доставляет настоящую радость.