Кремлевская жена - Эдуард Тополь

13.15

— Блузки… Свитера… Юбки… Еще блузки… Деловые пиджаки… Снова юбки… Туфли!

«О нет, — подумала я, — только не туфли!»

Длиннющая комната-гардеробная была больше похожа на склад женской одежды. Лариса шла вдоль вешалок, говоря:

— Какого черта ты должна что-то покупать, когда у нас с тобой один размер? Возьми вот этот пиджак, это из Парижа! И эту юбку — смотри на ярлык: «Пьер Карден», ненадеванная…

Она показывала мне свой королевский гардероб с нарочитой небрежностью, но в каждом ее жесте сквозило чисто женское хвастовство. А я невольно сравнивала эту кладовую со своей каморкой. Даже простая гардеробная у Ларисы больше всей моей «квартиры» в Полтаве! А дом уже и сравнивать не приходится! Большой двухэтажный особняк на Ленинских горах, за окнами — парк и вид на Москву-реку и на весь город. Охрана, прислуга, садовник, повар. Под окном среди деревьев — гамак, детская карусель, какие-то яркие импортные детские автомобили и паровозы чуть ли не в натуральную величину — для двух внуков Горячевых.

Ну, конечно, самым сильным ударом по моему женскому сердцу были Ларисины шубы. Господи, ну как тут не выматериться! Целая стена в гардеробной занята только шубами: короткая шубка из темно-коричневой норки… длиннополая из огненно-рыжей лисы… еще одна из серебристо-голубых соболей… опять короткая из золотого каракуля, пелерина из горностая!..

Да, чем дальше я шла вдоль этой выставки, тем меньше у нее оставалось шансов на мою преданность. Но она словно вдруг прочла это на моем лице.

— Завидно, да? — сказала она с усмешкой и остановилась: — Скажи честно, завидно?

— Ну-у-у… — протянула я неопределенно.

— Конечно, завидно. Я сама иногда думаю: елки-палки, Лариска, — ты же императрица! Соболя, горностаи! Только, Аня, хочешь — верь, хочешь — нет, но если бы мне заново родиться… Ну что эти соболя? Стоишь в них на приемах, как вешалка. Муж хоть делом занят: переговоры, разоружение, займы. Хаммер, Рейган, Коль, Миттеран. А я? Развлекаю президентских жен! «Хау ар ю, как ваш внук? У него прошла простуда?» А слово не так скажешь или шагнешь не туда — газеты такое распишут! «Лариса отказалась пить чай у Нэнси Рейган! Холодная война!» Ужас! Ведь мы с мужем — первая цивилизованная кремлевская пара! Нашей стране за это миллиардные займы дают! А в России это понимают? Ни черта! «Ах, Лариса опять прилетела в Америку в новой шубе!» Да гори они огнем, эти шубы! Я на Алтае родилась, там охотники таких соболей мешками в сараях держат! Что я ищу? Ах да, плащ для тебя!..

— Лариса Максимовна, нам нужно поговорить.

— А все эти встречи с трудящимися! — громко продолжала она, рыская по вешалкам с шубами, пальто, плащами и словно не слыша меня. — Стоять возле мужа и молчать. Что бы ни происходило — ничего на лице! Какой-нибудь идиот кричит Михаилу, что жрать нечего, а ты переживай: найдется муж что ответить или нет? А толпа на тебя глазеет, и все тебя ненавидят за то, что ты не стоишь в очереди за колбасой! Как будто мы виноваты, что страной семьдесят лет правили бандиты…

— Лариса Максимовна, нам нужно о деле… — снова перебила я, видя, что она заводится и вот-вот перейдет на крик.

Но ее невозможно было остановить, она уже швыряла одежду с вешалок.

— А в Москве? Эти писатели с их вечными интригами? Художники, музыканты, ученые? Все лезут к нам в друзья и тут же суют свои просьбы — вернуть Любимова, вернуть Солженицына, вернуть Шемякина! А вот мы вернули Сахарова — и где благодарность? Где? Эта его диссидентка-жена — она мне хоть раз позвонила, хоть спасибо сказала? Вот он, плащ для тебя!

— Лариса Максимовна…