Дурные приметы - Виктор Пронин

Справился Евлентьев с диваном, все-таки победил, преодолел склочный его характер и, переведя дух, отправился в ванную. А когда вернулся, свет в комнате был погашен и только ночник у изголовья тускло светился в темноте. Диван был застелен, подушки взбиты и уложены, а Анастасия лежала под одеялом, и ее лицо освещенное ночником, было каким-то встревоженно-значительным — ей с Евлентьевым предстояло совершить нечто важное, необходимое, к чему оба они стремились, но не всегда, не всегда их желания совпадали.

Сегодня совпали, это они почувствовали оба.

— Ну, наконец-то, — прошептала Анастасия и приникла к прохладному после душа Евлентьеву. — Я думала, что ты уже никогда не придешь.

— Пришел и буду приходить впредь.

— Хорошо бы, — проговорила Анастасия чуть слышно.

— Ты сомневаешься?

— В тебе, Виталик, нет... Не сомневаюсь. Но я не уверена, что обстоятельства хорошо к нам относятся.

— Думаешь, они в нас сомневаются? — Евлентьев нашел в темноте небольшую грудь Анастасии, накрыл ладонью твердый сосок.

— Проверяют, — прошептала Анастасия. — Испытывают. — Заведя руку за голову, она выключила ночник. — Лучшая музыка — это тишина... Лучший свет — темнота...

Да?

— Боже, как ты права... — Евлентьев нащупал губами прохладные губы Анастасии.

Едва Евлентьев вышел к назначенному месту у Белорусского вокзала, его окликнул Самохин — он сидел в «жигуленке» как раз напротив табло пригородных поездов.

— Старик! — крикнул кто-то за спиной, и Евлентьев почему-то сразу понял, что обращаются к нему. — Давай сюда, — Самохин распахнул дверцу. Едва Евлентьев сел рядом, машина тут же рванулась с места, сделала круг по привокзальной площади и устремилась мимо цветочного базара в сторону Тишинских переулков.

Попетляв по дворам, Самохин наконец пристроился у ржавых гаражей и остановился.

Заглушив мотор, он некоторое время сидел молча, наблюдая, как жильцы убирают мусор, оставшийся после зимы. Старушки скребли не просохшую еще землю, стараясь собрать в кучу перемерзшие листья, консервные банки, пластмассовые бутылки. Одна из старушек пыталась поджечь эту кучу, подсунув под них сырую газету, но мусор не загорался, и только жиденький дымок поднимался к голым еще деревьям.

Евлентьев молчал, не чувствуя себя вправе заговорить первым, искоса поглядывал на Самохина. Наконец тот повернулся к нему, коснулся его подбородка.

— Ну-ка, покажи, как тебя отделали... Ничего, узнать можно.

— Вчера вечером ты узнал бы меня с трудом.

— Человек, которому ты доставил пакет, позвонил мне и сказал... Все в порядке, дело сделано. Правда, в подъезде произошла стычка, остался труп. Он спросил у меня — не мой ли человек этот труп оставил?

— Не понял? — отшатнулся Евлентьев. — Какой труп? Чей труп?

— У тебя есть газовый баллончик? — спросил Самохин, продолжая наблюдать за старушками, безуспешно пытающимися навести порядок во дворе.

— Есть.

— Вчера он был с тобой?

— Да.

— А ну-ка покажи!

Самохин задавал вопросы так быстро, что Евлентьев едва успевал отвечать.

Невольно включившись в этот быстрый разговор, он механически вынул из кармана баллончик. Самохин бегло осмотрел его и вернул Евлентьеву.

— Все ясно... Нервно-паралитический. Такие баллончики запрещено не только носить при себе, но даже иметь дома под подушкой. Мужик, которого ты опрыскал, умер там же, на ступеньках в гидъезде. Ты еще не выехал из Одинцова, а он уже был мертв.

— Так — протянул Евлентьев. — Это что же получается, что ты убийца, тебя ищет милиция, ищут дружки этого покойника. Получается, что появляться тебе нельзя не только в самом Одинцове, но и в районе Белорусского вокзала, потому что там всегда полно жителей из этого городка. Составлен твой словесный портрет... Рост, внешность, возраст...

— Получается, — продолжал тянуть Евлентьев, пытаясь осознать все, что сказал ему Самохин. — Получается, что...

— Тебе нельзя больше ходить в этой куртке, в этой шапочке... Тебе надо купить темные очки и сходить в парикмахерскую. Иначе дружки этого покойника опознают тебя мгновенно. Дадут показания. И все их слова будут иметь юридическую силу. Ты когда-нибудь привлекался к уголовной ответственности?

— Что?

— Тебя судили? Ты сидел?

— Ты что?!

— Виталик, давай договоримся... Я задаю вопросы, а ты отвечаешь. Ты задаешь — я отвечаю. А лишних слов мы с тобой произносить не будем. Не будем материться, вскрикивать, постанывать, попукивать... Договорились? Единственно, на что хватило Евлентьева, так это на слабый кивок.

— Отлично. Повторяю — ты сидел?

— Нет.

— И не привлекался?

— Нет. А почему обо всем этом ты спрашиваешь?

— В этом подъезде на перилах остались отпечатки твоих пальцев. Помнишь, какие там перила? Железные уголки, покрытые пластмассовой лентой. Вот на этой ленте все и отпечаталось. Хмыри, которые пристали к тебе, оказались не такими уж и дураками — они тут же блокировали лестничный пролет, а когда подъехала милиция, снять отпечатки с этих перил не составляло никакого труда. Теперь тебе нельзя вести себя плохо... Даже если попадешься на карманной краже, даже если украдешь бутылку водки из киоска и тебя задержат... Твои пальчики тут же скажут следователю, кто ты есть на самом деле.

— А кто я есть на самом деле? — спросил Евлентьев, даже не понимая собственного вопроса.

— Убийца, — негромко, без выражения произнес Самохин.

Евлентьев повернулся к нему и только сейчас заметил, что тот вряд ли спал в эту ночь. Щетина на подбородке, мешки под глазами, даже сама кожа лица выглядела усталой. Руки Самохина тяжело лежали на руле, на Евлентьева он почти не смотрел, и казалось, его больше интересовал костер у старушек, который наконец разгорелся, и слабое пламя принялось лизать пластмассовые бутылки из-под воды, из-под водки, из-под каких-то масел.

— А ну-ка дай сюда свое оружие! — сказал Самохин. И, взяв у недоумевающего Евлентьева черный цилиндрик, вышел из машины. Подойдя к костру, он бросил туда баллончик. Взрыв раздался, когда Самохин уже сидел в машине. Старушки вздрогнули, залопотали что-то по-своему, опасливо глядя на разбросанный костерок.

— Зачем? — спросил Евлентьев.

— Улика... Теперь, старик, тебе всю жизнь придется заниматься только одним — уничтожением улик. Ты будешь всю жизнь уничтожать их дома, на улице, в магазинах, постоянно и неустанно, постоянно и неустанно.

— Понял, — кивнул Евлентьев. У него было такое ощущение, будто прямо у ног вдруг неожиданно разверзлась темная пропасть, и он не может сделать назад даже шага, под ним осыпается земля, летят вниз мелкие камешки, а его ботинки уже скользят, скользят вниз.