Жиган - Евгений Сухов

– Очнулся, ваше благородие? Это хорошо, – донесся будто издалека чей-то хрипловатый голос. – Я – следователь особого отдела Крымского ревкома. Допросить мне тебя надобно, офицерик. Кто ты да что. Чтобы потом в расстрельный список тебя внести. – Щетинистое лицо расплылось в ехидной улыбке. – А то товарищам из Ревкома не ндравится, когда неизвестных расстреливают. Говорят – непорядок это…

– Он еще слишком слаб, чтобы говорить, – услышал Иван женский голос откуда-то сбоку.

– Тебя, мамзелька, не спрашивают. И до тебя доберемся, кто ты да что. Опосля как с энтими вот разделаемся.

– То, что вы говорите, противоречит Женевской конвенции, которую признала Россия. И царская, и ваша, Советская. Раненые не могут считаться пленными и вместе с медицинским персоналом госпиталей являются неприкосновенными и нейтральными лицами, независимо от того, на чьей стороне они находятся.

– Грамотная? Ну-ну, повидали мы таких…

– Уходите, все равно сегодня вам не удастся допросить раненого.

– Это почему?

– Вы же видите, он только что пришел в себя и пока не в состоянии говорить.

– А когда сможет?

– Дайте хотя бы неделю.

– Ско-о-олько? Два дня! Я приду через два дня!

Иван снова провалился во тьму, плотную как вата, отчего трудно было дышать. Такое состояние длилось очень долго. Потом вдруг появился свет, предстали неясные очертания стен, потолка и занавешенного одеялом окна…

– Очнулись наконец?

– Где я?

– В госпитале.

Иван повернул голову и увидел женское лицо в белой косынке, ниспадающей на плечи, наподобие монашеской. На сером платье белый передничек с нагрудником, на котором вышит красный крест. Такое одеяние носила его сестра Ольга…

– Куда меня?

– В грудь.

– Ранение тяжелое?

– Как вам сказать… Вы потеряли много крови.

– Ясно.

Значит, госпиталь. И он в руках красных. Это означает, что Крым пал. И большевики победили… Неужели все кончилось? Обидно…

– Вам не надо разговаривать, – сказала сестра милосердия. – Вы еще очень слабы.

Через час в сопровождении красноармейцев и знакомого уже Ивану следователя с обросшим щетиной лицом и злыми глазками пришел человек в черном кожаном полупальто, кожаной фуражке с красной звездой и «маузером» в лакированной деревянной кобуре. Он отверг белый халат, предложенный ему кем-то из врачебного персонала, и медленно пошел вдоль кроватей, внимательно разглядывая раненых. Лицо его подергивалась в нервном тике.

– Этот, – говорил он, указывая пальцем на лежащих, – этот и этот.

Красноармейцы поднимали раненых, на которых указывал человек с «маузером», и уводили из палаты в неизвестном направлении.

– Вы не имеете права! – пыталась заступиться за раненых сестра.

– Имею, – сквозь зубы процедил человек в кожанке и уставился на нее белесыми глазами. – Это вы что-то там говорили о Женевской конвенции? Заступаетесь за это белогвардейское отродье, ссылаясь на буржуазные концепции?

– Да, это говорила я, – не стала она запираться. – Потому что здесь нет никаких белогвардейцев. Только раненые, которым требуются лечение и уход.

– Пустое! – небрежно бросил человек в кожанке и продолжил обход палаты: – Этот, этот… – Подойдя к койке Ивана, он пристально вгляделся в его лицо и добавил: – …И этот.

Красноармейцы тут же сорвали одеяло и стащили Голенищева-Кутузова с койки.

– Что вы делаете! Это невозможно! Он еще совсем тяжелый! – выкрикнула сестра милосердия, хватая члена Реввоенсовета за рукав кожанки.

– Уберите от меня эту женщину! – чуть ли не по-бабьи взвизгнул он.

Стоя в дверях палаты, Иван оглянулся. Сестра милосердия смотрела ему вслед. И в глазах ее стояли слезы. Она с ним прощалась…

* * *

Его привезли в подвальный склад, поскольку тюрьмы и арестные дома были переполнены. Там уже сидели унылый священник в рясе, чиновник по почтово-телеграфному ведомству в мундире почти военного покроя, три унтер-офицера Русской армии Врангеля в форме, поверивших новой власти и добровольно явившихся на регистрацию, и отдельно, в уголке, – целая семья, состоящая из двух женщин, пожилой полноватой старушки, ее беременной дочери, и двух мужчин: пожилого, с густыми усами, и молодого, видимо, в кунтуше, мужа беременной женщины.