Врата ночи - Татьяна Степанова

— Да ничего. Возможно, все дело в том, что идет поиск, нащупывание каких-то неформальных контактов в этом регионе. Очень для кого-то важных и нужных. Там ведь сейчас пороховая бочка. Очень сложная политическая ситуация. Конфликт на конфликте: Ирак бомбят, курды воюют... С Ираном тоже... Я тебе говорю: чрезвычайно любопытный маршрут намечают для себя эти господа военные историки. И вряд ли случайный на текущий момент.

Катя пожала плечами. Вадьке с его эфэсбэшным прошлым вечно мерещатся происки спецслужб.

— Ты сказал, клиенты — типы любопытные. Как это понимать? Серега сказал, это вроде казаки какие-то — Терское, Донское войско или что там?

Кравченко снова усмехнулся.

— "Вроде казаки" — ты и скажешь, дорогуша. Но вообще-то сейчас много чего на первый взгляд этакого экзотического. А вот если поглубже копнуть... Я там на юбилее не особо вникал, внимания на них поначалу не обратил — не до того было. А сейчас... Как-то на днях заглянул в офис к Сереге, а у него двое из общества сидят. Скуратов и какой-то ихний сопредседатель Астраханов. Документы оформляют. Я потом по своим прежним каналам кое у кого справочки навел ради любопытства. Оказалось, Бизон — личность в Москве весьма известная.

— Бизон? — опешила Катя. — Это еще кто?

— Так Алексея Скуратова в неформальном дружеском кругу прозывают. Между прочим, он выпускник МГИМО.

— Терский казачий атаман?!

— Он не атаман. Имеет чин есаула. Ну что ты все хмыкаешь, улыбаешься? Опять же вроде неформально. Вон баба-экстрасенша взяла и сшила себе генеральский мундир, а эти-то... Скуратов прежде несколько лет работал в Анкаре в какой-то совместной российско-турецкой фирме. Затем вроде был в Боснии. А сейчас вот вдруг стал председателем Военно-исторического общества и фонда по изучению культурного наследия терского и донского казачества. Весьма занятная метаморфоза.

— А лет-то ему сколько? — спросила Катя.

— Старше нас с Серегой на три года.

— А почему у него прозвище Бизон?

— Тоже вопрос интересный. — Кравченко между делом уплетал уже шестой бутерброд с колбасой. Катя всегда поражалась: и как в него столько влезает! — И самое для меня знаменательное: они контактируют с институтом, фонды, видишь ли, для них там распахнуты... Содействие им оказывают. Выходит, и с этой стороны кто-то в этой экспедиции чрезвычайно заинтересован.

— Ты так говоришь, будто этот твой институт — суперсекретная ядерная лаборатория, — фыркнула Катя. — Вы же чуть ли не всем университетом там недавно праздновали.

— Да. Только на двух первых этажах.

— То есть?

— Конференц-зал на втором, банкетный зал, вестибюль и музей на первом. А там шесть этажей. И на остальных — строжайший пропускной режим. И допуск для каждого этажа отдельно.

— А в само здание... Ну на первый этаж, что — без пропусков пускают?

— Тоже пропускной режим. И круглосуточная охрана. Мы проходили по заранее представленным спискам.

— То есть посторонние туда вообще не пройдут, только свои?

— У кого есть пропуск. Но музей открыт для посещений. Тоже, впрочем, по заранее представленным спискам экскурсантов. Но я знаю, его и научные сотрудники из других учреждений посещают, и даже студенты — наши, кстати, МГИМО, МГУ. А что ты так дотошно меня допрашиваешь?

— Так. Все про кассету проклятую думаю, что так Серегу испугала, — призналась Катя. — Если там так строго, то... значит, кассета могла попасть в здание только с кем-то из тех, кто имел туда доступ. Нет, все же, Вадька, ты мне так бестолково объяснил тогда! Я подумала, у вас там дым коромыслом шел на этой вашей встрече сокурсников. А оказывается, там все так зарежимлено. Странно...

— Что еще?

— А вот эти кассеты... Другие. Зачем они там вообще оказались, в музее? Ты говорил: видео было включено... Или выключено, когда вы туда вошли?

— Выклю... Нет, включено, фильм какой-то шел видовой. А мы стали пленку прокручивать.

— И рядом кассет целая стопка. И вы их все просмотрели?

— Мельком, быстрая открытая перемотка.

— А вообще, Вадя, интересный это музей?

— Археология, — Кравченко зевнул. — Черепки. Побрякушки древние.

— Значит, в институте и археологическое отделение существует?

— Значит, существует. Там вообще много чего имеется. — Кравченко хищно оглядел стол: что бы еще такое съесть? Потянулся за сдобной плюшкой. — И знаешь, Катька, интерес к археологическим исследованиям, как и культурные связи, — это порой настоящая находка для тех, кто весьма пристально, можно сказать, под микроскопом изучает загадочный противоречивый Восток.

— Я не понимаю тебя.

— Иллюстрирую старинным примером. Там в музее на одном из стендов фотоснимки английской экспедиции двадцатых годов под руководством Леонарда Вулли. Знаменитая была экспедиция, вписала, так сказать, золотые страницы в историю Древнего Междуречья. А между прочим, в то же самое время, когда этот почтенный археолог, как крот, тишком копался в знойных песках, в Ираке грянули некие политические события, в результате которых к власти пришел король, ставший верным союзником англичан на многие годы.

— Ты там в суматохе даже стенды успел разглядеть и с ходу почтенного археолога записал в агенты влияния британского владычества, — усмехнулась Катя.

— У меня глаз алмаз, — парировал Кравченко. — И есть вещи, которые я печенкой чувствую. И хоть ты меня лентяем ругаешь, я все-таки чему-то учился, и даже в университете. А музей там и вправду забавный. Тебе бы там понравилось. Вы ж с Сережкой на всех этих дряхлостях люди повернутые. А там есть на что глянуть.

Катя промолчала. Но слова Кравченко запомнила.