От самого темного сердца - Виктория Селман

Видимо, он не понял намека.

Из его скупых рассказов о родителях складывалось впечатление, что нрав у них крутой. Вот почему, как мама объяснила Линде, он не позвал нас с собой.

Линда снова навестила нас. Потянулась еще за одним песочным печеньем «Уокер» и макнула его в чай. За пять лет в Великобритании я так и не смогла постичь это пристрастие англичан к мокрому печенью.

– Возможно, он стыдится их бедности, и потому не взял вас.

– Думает, я буду его осуждать? – ужаснулась мама.

Линда низко опустила подбородок и почесала нос. Бабушка сказала бы, что нельзя делать такое лицо, а то такой и останешься.

– Уверена, в душе он это понимает. Но вспомни, как он одевается. Запонки, пиджаки, идеальная стрижка…

– О чем ты?

Линда пожала плечами:

– Внешний вид, приличия несомненно ему важны.

– И?..

– И он хочет, чтобы его представляли определенным образом, а если ты увидишь, откуда он родом…

– То стану хуже о нем думать?

– Он может этого опасаться.

– Просто смешно.

– Что не отменяет моей правоты.

Мама прикусила губу, теребя крестик:

– Думаешь, поэтому он так и не сделал мне предложение?

– Бог знает, что у мужчин на уме, Эми…

Я приникла к стеклу, наблюдаю, как падает за окном снег; слышен щелчок зажигалки, Линда затягивается и протяжно выдыхает.

Оглядываюсь на маму, не сомневаясь в ее реакции.

Дедушка выкуривал по три пачки в день и бросил, только когда ему удалили половину легкого. Мама сказала, что после операции он смягчился. «Сейчас и не скажешь, а до того характер у него был не сахар. Чуть что – впадал в ярость, стоило задеть его самолюбие. Ты немного на него похожа…»

Сомнительный комплимент.

– Курение убивает, – с укором сказала она Линде.

– Всем когда-то умирать, Эми, – не смутилась та и выпустила ровное колечко дыма.

– Ты как Риццо из «Бриолина»[12], – отметила я.

– Нечем восхищаться, – осадила меня мама. – Видела бы ты ее легкие.

Линда хмыкнула и покачала головой.

– Занятное настроение у тебя сегодня, Амелия-Роуз.

– Прости. Это все из-за Мэтти. И погоды. Из-за снегопада Софи уже неделю не ходит в школу.

Я подышала на стекло и нарисовала улыбающуюся рожицу. Сказала маме, что, по мне, так все отлично.

– Попроси маму сходить на Парламент-Хилл покататься на санках.

– Пойдем, мам?

– Когда погода наладится.

– Говорят, так холодно не было с начала века, – вставила ее подруга, умудряясь оставаться по обе стороны баррикад.

– По всей стране жизнь остановилась. Что не так с британцами? Им известно, что существуют снегоуборщики?

– Покатаемся на санках, согреемся… – Я перевела разговор в интересное мне русло.

– Нет, Софи.

– Линда права. У тебя ужасное настроение, – пробубнила я.

– Что ты сказала?

– Что Линда права. Могли бы повеселиться.

Мама поглядела на меня, прищурившись, и они вернулись к обсуждению своих тревог по поводу молчания Мэтти.

– Он три недели не звонил. Даже в Рождество. Софи просто рыдала.

С моей гордостью не церемонились.

– А вот и нет! – возмутилась я, но меня не слушали.

– Эми, сейчас не пятидесятый год. Можно самой ему позвонить.

– Он не оставил номера.

– Серьезно? Ты не пробовала узнать в справочной?

– Не получится, она даже не знает их имен, – не без злорадства сообщила я.

– Она?! Так ты называешь мать? – вскинулась мама.

– Ты ведь женского пола.

– Марш в свою комнату!

– Почему? Я же только…

– Сейчас же!

Я метнулась вон, с грохотом хлопнув за собой дверью, села у порога и обняла колени. Раздумывала, как накажу ее, когда она постучит, – долго ждать извинений не придется. Но она не пришла.

Неудивительно, что Мэтти не звонит. Кто захочет ей звонить?

Я приоткрыла дверь, проведать обстановку. Ничего не поменялось. Они с Линдой сидели на диване и поедали уже вторую пачку печенья, на этот раз с шоколадной крошкой.

– Он там кого-то нашел. Других объяснений нет.

В животе все перевернулось. Глаза жгло.

Неужели правда? Мэтти от нас ушел? Бросил, как мой отец? Увидимся ли мы еще?

Линда отвечала утомленно, словно не в первый раз:

– Господи, Эми… Он тебя любит. Дай ему каплю свободы.

Я ухватилась за эту соломинку, лишь бы Мэтти вернулся.

Мама все время меня контролировала, душила заботой. Может, с Мэтти было так же? Тогда понятно, почему он сбежал в Ирландию и не звонил. Хотел перевести дух. Отдохнуть от мамы, которая постоянно что-то за него домысливала, наседала со свадьбой, придиралась к каждому слову и поступку…

В тот момент я решила, что, если он вернется, я сделаю все, чтобы ему было легче. Встану за него горой, как он сам всегда за меня заступался.

– Ты моя самая любимая девочка, яблоко от яблони, – говорил Мэтти, что бы это ни значило.

Однажды я поинтересовалась, что он имеет в виду, а Мэтти только засмеялся и переадресовал вопрос маме.

– Господи, верни его домой, – молилась я шепотом, крепко зажмурив глаза. – Если ты это сделаешь, обещаю, я больше не позволю маме его обижать.

С этого все началось? С того, что я закрыла на все глаза и отказывалась верить, что он может быть не прав? Или я делала так задолго до этой слезной молитвы? И мама тоже?

Дженис любит говорить: «Нутром чуешь раньше, чем успеваешь понять».

Неужели мама что-то чувствовала? Подозревала, что он только кажется идеальным? Поэтому сомневалась в нем? Заваливала вопросами?

Или хуже того: ее вечное нытье довело его, разозлило, вывело из себя?

Заставило убивать тех, кто был на нее похож?

Глава 16

Январь 1982 года. С прошлого сентября о новых убийствах не сообщалось, и напряжение, охватившее нашу округу, пошло на спад. Все с облегчением выдохнули.

«Убийства прекратились. Возможно, нападавший попал в тюрьму за другое преступление или даже покончил с собой», – сообщала газета «Пост» в одной из своих передовиц.

Близились ненавистные выпускные экзамены. Нам задавали ежедневно читать новости, желательно из нескольких газет с разными политическими взглядами. И уж совсем чудесно, если в подборке серьезные издания будут соседствовать с желтой прессой, наставляла нас классная руководительница миссис Коутс, любительница давать задания со звездочкой.

Мисс Бекон давно осталась в прошлом, как мой американский акцент и неспособность влиться в коллектив. Первое меня радовало, второе немного огорчало, третье стало спасением. Я пыталась убедить себя, что прекрасно справляюсь без друзей, но, как говорила мама, человек – не остров. Забавно услышать такое именно от нее, но менее справедливым утверждение не становится.

Пока я не завела друзей, на меня находила особо мучительная стеснительность: так ли стою, так ли держу руки? Да