Призрак Бомбея - Шилпа Агарвал

Савита провела рукой по хрустальным флакончикам с аттарами[48], коснувшись каждого, — будто совершала ритуал. Потом переставила набор цветных стеклянных баночек из Уттар-Прадеша, что отсвечивали в мерцании свечи, раскрыла обшитую серебром пудреницу и поднесла к носу пуховку.

На краткий миг Мизинчик с тоской вспомнила мать.

Савита взяла полированную серебряную шкатулочку с бинди[49]для лба и поставила перед собой. Погладила, придерживая крышку рукой, словно боялась, что нечаянно снимет ее с петель. Неторопливо открыла шкатулку и стала рыться внутри. Она достала квадратный клочок бумаги и уставилась на него. Нежно потрогала бумагу и расплакалась.

Мизинчика бросило в жар от стыда, она попятилась из комнаты и случайно задела гирлянду из крохотных птичек с серебристыми клювиками, висевшую в дверном проеме.

Савита подняла глаза: в зеркале отразилось ее жутковатое перекошенное лицо.

Мизинчик стремглав понеслась по коридору. Темнота кухни поглотила ее, и девушка вмиг распласталась на полу.

Несколько минут спустя она увидела странно освещенную полу халата, волочившуюся по земле. Изысканные ступни с бриллиантовыми кольцами на пальцах медленно прошагали по западному коридору, мимо спальни мальчиков, и остановились.

Мизинчик приподняла лицо.

Это была Савита.

В руке она высоко держала свечу и пристально смотрела на засов ванной.

Раздумывать было некогда. Мизинчик помчалась по коридору к спальне Савиты и одним махом раскрыла серебряную шкатулку с бинди на туалетном столике. Мизинчик знала, что Дхир однажды залез туда и в восторге рассортировал украшения по цвету, форме и назначению. «Для храма, — пересказывал он потом, — для обеда, для магазинов, для ссор с папой…» Савита неожиданно вернулась к себе после завтрака и отвесила ему такую оплеуху, что он отлетел через всю комнату. «Не смей больше никогда ее трогать», — прошипела Савита и лишь с трудом успокоилась. Дхир свернулся калачиком на полу и остаток дня провалялся в соплях и слезах, не реагируя даже на Мизинчика, предлагавшую батончик «перк».

В шкатулке для бинди лежал тот самый квадратный клочок бумаги, над которым Савита расплакалась. Это была черно-белая фотография. Вверху — размытая рука с тонкими браслетами на запястье. Рядом погремушка, а прямо под ней туго запеленатый младенец. На обратной стороне нацарапано одно слово: «Чакори» — и дата: 1947 год.

Младенец.

У Мизинчика екнуло в груди и зашумело в ушах. Она уронила снимок и обернулась к выходу.

В дверях стояла Савита, белая от ярости.

Она спокойно закрыла дверь, прошагала к Мизинчику и дала ей пощечину.

Мизинчик отшатнулась.

— Как ты посмела?! — прошипела Савита. — Прокрасться в мою спальню, как воровка!

Мизинчик что-то залепетала, схватившись за щеку. Гул в голове перерос в какофонию голосов. Девочка заткнула уши, но навязчивые, заглушавшие друг друга голоса не смолкали.

Савита выдернула пальцы Мизинчика из ушей.

— Хочешь знать, из-за чего я тебя ненавижу? — Она резко схватила фото со стола и ткнула Мизинчику в лицо: — Ты здесь потому, что она умерла!

Мизинчик увидела пухлые щечки младенца и блестящие волосики — прилизанные, как у всех новорожденных. Его глазки, еще закрытые от мира, и толстые ресницы в капельках влаги. Сумбурные, бесплотные голоса продолжали стенать.

— Это ведь ты должна была умереть, ты! Когда Маджи привезла тебя, ты была такая квелая, такая мозглявая, вся кожа в прыщах. — Савита скривилась в отвращении. — Но ты выжила, а моя кровиночка умерла…

Она разрыдалась. Слезы текли по щекам, шее и собирались в ложбинке между грудями.

— Простите, — выдавила из себя Мизинчик. Голоса в голове оглушительно гремели.

Савита откинула волосы назад.

— Этот дом никогда не станет твоим, — сказала она. — Я отправлю тебя обратно. Клянусь!