Тайна серебряной вазы - Елена Басманова

Не стесняясь в выражениях, прибегая к тычкам и пинкам, хмурый швейцар с трудом закрыл неприступные ворота, скорым шагом прошел по центральной аллее, поднялся по ступеням и, заперев двери, исчез в особняке. Представление кончилось. Народ начал расходиться, судача и сплетничая.

Доктор, приостановившийся на противоположной стороне улицы, еще раз посмотрел на опустевший особняк и устремился своей дорогой. Он не обратил внимания на двух мужчин в гороховых пальто, задержавшихся у ворот в тщетной попытке закурить: плохо слушавшимися от мороза пальцами они прикрывали вспыхнувший на секунду огонек, но он гас. В какой-то момент один из мужчин повернул низко опущенную голову и скользнул взглядом по фигуре доктора, но доктор уже продолжил свой путь и не заметил неприятного движения.

Клим Кириллович думал о том, что его рассказ о событии, которое ему пришлось наблюдать, отвлечет сегодня вечером генеральшу Зонберг, даму весьма любопытную, от ее несуществующей болезни. Конечно, доктор с удовольствием поделился бы своими впечатлениями с барышнями Муромцевыми, но сегодня он их не увидит – все семейство профессора собиралось на спектакль в Александрийский театр. Доктор представил себе, какая суета будет царить в профессорской квартире, барышни начнут подбирать наряды, вертеться у зеркала, укладывать свои чудесные волосы в праздничные прически. Впрочем, как человек холостой, всех тонкостей женских ухищрений он, конечно, представить не мог.

Для барышень Муромцевых этот день, действительно, протекал в суете. После обеда, который подали раньше обычного, они сразу же принялись за сборы. Обе не были завзятыми театралками, не слишком разбирались в тонкостях сценических искусств, но ценили любую возможность увидеть что-то новое и неожиданное, о чем можно и поразмышлять, и поговорить. Елизавета Викентьевна заранее предупредила дочерей, что они увидят самую обаятельную сказку Островского, в которой собраны перлы народной поэзии. Кроме того, имена Варламова, Давыдова, Комиссаржевской – актеров, занятых в спектакле, – даже не искушенным в театральной жизни девушкам говорили о многом.

Чтобы чувствовать себя комфортно в незнакомом обществе, где наверняка будут и молодые люди, барышни тщательно обдумывали свои туалеты.

– О, Брунгильда, – с восхищением говорила Мура, помогая сестре затягивать корсет, – у тебя талия почти такая же тоненькая, как шея. – И, приподняв одну бровь, непроизвольно подвела ее к переносице – так Мура хмурилась, – озабоченно добавила: – Но Клим Кириллович говорил, что корсеты вредны, они перетягивают внутренние органы и способствуют их перерождению.

– Как можно ходить без корсета, когда его носят все? – мурлыкнула Брунгильда, стараясь рассмотреть себя со спины в зеркале. – Это красиво, – уверенно отмела она сомнения сестры в целесообразности корсетов.

С каждым новым штрихом, внесенным в свой облик, Брунгильда становилась все прекраснее.

– А какую прическу будешь делать ты? – проявила заботу о младшей сестре великодушная Брунгильда. – Что, если мы уберем твои волосы локонами и украсим цветком?

– Я, пожалуй, спрошу маму, – разглядывая себя в зеркале, решила Мура и побежала к Елизавете Викентьевне, наверное, уже за сто первым советом.

От нее она вернулась с твердым желанием: локоны и бант, но очень красивый, белый, шелковый, такой, чтобы глаз ласкал. Когда же Мура побежала к маме за очередным советом, какие украшения им с Брунгильдой выбрать: кораллы, бирюзу в серебре или медальон на черной бархотке, она услышала приглушенный отцовский голос:

– Мура, тише, не шуми, – прошипел через щель приоткрытой двери ванной комнаты Николай Николаевич Муромцев. – Ты готова? Великий мистик сегодня тебя примет.

– А как же, – начала было Мура.

– После первого действия в театре скажешь, что у тебя болит голова. Все поняла? Тихо. Только никому ни слова.

Профессор прикрыл дверь ванной и включил воду, ее шум вскоре дополнился приглушенным пением – Николай Николаевич тоже готовился к походу в театр и, стоя перед зеркалом с бритвой в руках, изображал из себя Вольдемара: «Кто может сравниться с Брунгильдой моей, сверкающей искрами ясных очей»... Игривое настроение отца в свете предстоящего великого события – посвящения Муры в магические тайны – выглядело, по меньшей мере, странно.

Охваченная волнением, Мура с трудом вспомнила, за чем она бежала к Елизавете Викентьевне. Все изменилось в одно мгновение, и сборы отошли на второй план. Конечно, она продолжала отвечать на вопросы домашних и делала все необходимое, но как бы пребывала совсем в ином пространстве, вне реальности, пыталась собраться с силами, чтобы достойно проявить себя в ту необыкновенную минуту, которая скоро, очень скоро, сегодня, настанет...

В Александринке давали в тот вечер «Снегурочку» Островского, бенефисный спектакль Варламова, где он играл роль Берендея. Профессор взял ложу первого яруса, в которой и разместилось семейство Муромцевых. Яркие огни, невнятный гул, висящий в высоком уютном театральном зале, удивительно красивые дамы и кавалеры в темно-бордовом, бархатном интерьере, нарядная публика на какое-то время отвлекли Муру от ее напряженных мыслей. Она взглянула на Брунгильду, сестра, сдержанная и спокойная, сидела очень прямо, чуть приподняв и выдвинув вперед подбородок. Брунгильда, казалось, не смотрела по сторонам, зато предоставляла возможность другим любоваться ее красотой. Все же Мура заметила, что сквозь слегка опущенные ресницы Брунгильда успевала обводить глазами и ложи, и партер, и сцену с великолепным занавесом. «Да, – вздохнула про себя Мура, – смогу ли я так когда-нибудь», – и выпрямила спину, выставив подбородок вперед и чуть вверх.

Огромная хрустальная люстра, свисающая с расписного потолка, начала гаснуть, в оркестровой яме заиграла музыка, занавес медленно пополз вверх. И начался спектакль.

Мура с трудом пыталась сосредоточиться на происходящем на сцене. Декорации представляли собой роскошный зимний пейзаж. Вышла дама в боярской телогрейке. Белый страшный Дед Мороз продекламировал длинный монолог. Потом на сцену выбежало стадо гусей – актеры, ноги которых затягивало коричневое трико. Время от времени проносили большой картон с изображением галок, грачей, диких уток – и быстро его убирали. Появилась тоненькая девушка в беленькой шубке, она делала большие наивные глаза, подкладывала ручки под подбородочек и говорила что-то жалостливое. Когда, приплясывая и притоптывая, попарно – девки, парни, детки – вышла толпа берендеев и встала широким полукругом лицом к зрительному залу, Мура с отчаянием почувствовала, что она ничего не понимает.

Наконец первое действие закончилось.

– Девочки, – обратился Николай Николаевич к дочерям, – а не хотите ли вы мороженого? – и выразительно подмигнул Муре.

– О нет, мне ничего не хочется. – Сердце Муры замирало, отец не шутил тогда, дома, план начинал осуществляться

– Что с тобой, душенька? – спросила озабоченно Елизавета Викентьевна.

– Голова разболелась. Невыносимо ломит виски.