Иди на мой голос - Эл Ригби

Старик вскоре перестает приходить. Начинает приходить он, и уже с ним она делит трапезу, легонько соприкасаясь чашками рисового вина, подогреваемого в кувшинчике над свечкой. Попытки к бегству оставлены. Горная цепь слишком дика, монахи бдительны и бесшумны, а свобода… она больше не понимает, что это. Ведь старик прав: может ли быть настоящим то, что оказалось так легко потерять? Ее хотели вытравить из мира, как опухоль. Сейчас ее смерть отсрочена, застыла, вмерзла в горы. Ее смерть… и его смерть. Они вдвоем. Здесь. В мудром камне. И никто не потревожит их, не помешает. И в кольце на пальце серебрится небо.

Может, он вылечится, и, коснувшись однажды его щеки, она почувствует первую колкую щетину. Может, они просто убьют друг друга – когда воющее внутри животное вновь поверит, что важное не здесь, а там, под небом Лондона или Калькутты. Может, она выйдет в окно – когда ей осточертеют безмолвная белизна и призрачная надежда.

Но пока она ждет очередного вечера, глядя на огонек свечи, греющей вино. Она умеет ждать, этому научила ее прожитая несвобода, а еще у нее это наследственное. Ее предок тоже во всем шел до конца и был верен друзьям, любимым и своей музыке. Не убийца. Не безумец. Не гений. Просто человек, об этом с живой легкостью и такой же живой болью рассказывают страницы обугленного дневника, неизменно лежащего у окна рядом с молодым апельсиновым деревцем в каменной кадке.

Просто человек. Но иногда это немало.

[Вечность]

Гондола покрыта замысловатой резьбой. Узкий позолоченный нос с вытесанной птицей – буревестником – разрезает облака. Лодка плывет в небе, омываемая волнами всех ветров. Ее не видит никто, как не видят и их.

В воздухе разливаются запахи грозы и цветов. Они смотрят вниз, на кованые мосты, кривые улицы, жмущиеся друг к другу палаццо. Некоторые окна приоткрыты, оттуда доносится музыка. 36-я симфония, 40-я, арии из «Венецианского карнавала» и увертюра «Данаид». Два реквиема – разных, но проникнутых одним отчаянием и одной надеждой.

Один полулежит на горе цветных подушек, набитых лавандой, полынью, яблоневым цветом. Так по-детски болтает ногой и курит трубку, пуская уносимые ветром сизые кольца. Развеваются русые волосы. Бледные пальцы задумчиво выстукивают по борту какой-то мотив.

– Похоже на то, что вы себе представляли? – тихо спрашивает другой, смуглый и темноволосый. Мрачность давно истерлась из его усталых черт, а манжеты все еще белоснежны.

Взгляды встречаются. И нет уже трубки в уголке узкого рта. Есть завиток дыма, широкая полудетская улыбка и слова. Простые правдивые слова, которым внемлют молча, внимательно, привычно. Как внимали всегда.

– Лучше. Вы ведь знаете… Явь – всегда лучше мечты, мой друг. Всегда.