Заговор «Аквитания» - Роберт Ладлэм

А никакой проблемы не было. Дело закрыто, его можно обвести черной траурной рамкой. Но они как молоды – Господи, до чего же они, черт бы их побрал, молоды! – и им ужасно трудно примириться с этим фактом. Ему припомнилось, очень смутно, то время, когда подобные выводы приводили в ужас и его. Было это почти сорок лет назад – сейчас ему около шестидесяти, – и он слишком часто выслушивал подобные заключения, чтобы предаваться горестным сожалениям. Сожаления – или горечь – присутствовали и сейчас, но бесчисленное повторение притупило остроту чувств. Трезвая оценка – вот что самое главное. Стоун повернулся к ним.

– Мы не можем сделать ровным счетом ни-че-го, – начал он тихо, но решительно. Армейский капитан и морской лейтенант явно огорчились. Питер Стоун продолжал: – Я провел двадцать три года в этих лабиринтах и утверждаю: мы абсолютно ничего не можем сделать. Его следует отпустить в свободное плавание, предоставить самому себе.

– Потому что мы не можем позволить себе этого? – ядовито спросил морской офицер. – Именно это вы говорили, когда в Женеве был убит Холлидей. “Мы не можем себе позволить!”

– А мы и не можем. Нас перехитрили.

– Но ведь там – человек, – продолжал настаивать лейтенант. – Мы послали его…

– А они его раскусили, – не дал ему закончить человек в штатском. Голос его звучал спокойно, в глазах затаилась печаль. – Лучше списать его как мертвого. И изобрести что-нибудь новенькое.

– Почему? – спросил армейский капитан. – Почему его нужно списывать?

– Как мы теперь видим, слишком многое находится под их полным контролем. Они держат его где-нибудь под замком или, по крайней мере, знают, где он находится. В подходящий момент его убьют, тут же, как из шляпы фокусника, появится труп убийцы-маньяка, и все вздохнут с облегчением. Таков обычный сценарий.

– Самая циничная трактовка убийства, какую мне приходилось когда-либо слышать!

– Послушайте, лейтенант, – сказал Стоун, отходя от окна, – вы просили меня присоединиться к вам, говорили, что я обязан сделать это, что вам нужно иметь в этой комнате хоть одного опытного человека. А опыт прежде всего говорит: бывают моменты, когда нужно признать и принять свое поражение. Это не значит, что все кончено, просто в этом раунде нам задали порядочную трепку. И если хотите знать мое мнение, нас все еще здорово лупят.

– А может быть… – неуверенно начал армейский капитан, – может быть, нам все-таки обратиться в ЦРУ, рассказать им о том, что мы знаем, – что нам кажется, мы знаем, – и что мы уже сделали? Это может спасти жизнь Конверсу.

– Нет уж, извините, – возразил ему бывший сотрудник ЦРУ. – Им нужна его голова, и они ее получат. Они бы не подняли этой шумихи, если он не был облеплен со всех сторон ярлыками со словом “мертв”. Именно так это и происходит в подобных случаях.

– Что это за мир, в котором вы живете? – риторически спросил моряк, качая головой.

– Я больше не живу в нем, лейтенант, и вы это прекрасно знаете. Думаю, именно поэтому вы и обратились ко мне. Я в свое время сделал то, что вы двое – или сколько вас там еще? – делаете сейчас. Я раскачал лодку, но только после того, как два месяца накачивался коньяком, и десять лет перед этим накачивался коньяком, и десять лет перед этим накапливал отвращение. Вы решили идти в ЦРУ? Валяйте, но без меня. Никто стоимостью хотя бы в четвертак не захочет иметь со мною дела.

– Ни в военную, ни в морскую разведку мы обращаться не можем, – продолжал армейский офицер. – С этим мы все согласны. Там – люди Делавейна, они нас просто перестреляют.

– Не смею возражать, капитан. Надеюсь, настоящим пулям вы поверите.

– Я уже верю, – сказал моряк, кивая Стоуну. – Из Сан-Диего сообщили, что Ремингтон, военный юрист, который последним разговаривал с Фитцпатриком, погиб в автомобильной катастрофе в Ла-Джолле. Перед тем как уехать с базы, он расспрашивал другого юриста о дороге к ресторанчику в горах. Туда он не доехал. Не думаю, что это был несчастный случай.

– Я тоже так не думаю, – согласился штатский. – Но это выводит нас на новую версию.

– О чем это вы? – спросил армейский капитан.

– О Фитцпатрике. База в Сан-Диего не смогла разыскать его, не так ли?

– Он в отпуске, – вставил морской офицер. – У него осталось еще дней двадцать. Ему не обязательно докладывать о своем местопребывании.

– И тем не менее его пытались найти, но не сумели.

– Я все же не понимаю… – заметил капитан.

– Мы пойдем по следу Фитцпатрика, – сказал Стоун. – Но только из Сан-Диего, а не из Вашингтона. Подыщем причину, такую, чтобы его действительно захотели отозвать из отпуска. Что-нибудь сверхчрезвычайное, секретное, что является проблемой самой базы, и больше ничьей.

– Не хотелось бы повторяться, – сказал капитан, – но я так и не понимаю, куда вы клоните. Для начала – к кому нам следует обратиться?

– К одному из ваших коллег, капитан. Это – важная птица. Военный атташе в Мельмере.

– Где?

– В американском посольстве в Бонне. Он – один из людей “Аквитании”. Он солгал, когда им это потребовалось, – сказал Стоун. – Фамилия его Уошбурн. Майор Энтони Уошбурн четвертый.

Переговорный пункт размешался в одном из холлов административного здания. Это была большая прямоугольная комната с кабинками, встроенными в три стены, – по пять кабинок в каждую – и высокой стойкой в центре, за которой сидели четыре женщины-телефонистки, говорящие каждая не менее чем на двух языках. Справа и слева от входа лежали на полках справочники основных городов Европы и их пригородов, рядом – ручки и листки бумаги для записи. Процедура совершенно обычная: передаешь листок с выписанным номером телефонистке, оговариваешь оплату – наличными, кредитными карточками или за счет абонента – и тебе указывают кабину. Очереди нет – полдюжины кабин пусты.

Джоэл выписал из парижского справочника номер телефона юридической конторы Маттильона и отнес его телефонистке, предупредив, что будет расплачиваться наличными. Его направили в кабину номер семь и попросили подождать звонка. Он с облегчением вошел внутрь: любое закрытое пространство, будь это туалет или стеклянная будка, были для него приятнее открытого обзора. Он чувствовал учащенное биение сердца, оно чуть было не разорвалось, когда раздался звонок.

– Saint Pierre, Nelli et Mattillon[92], – проговорил женский голос в Париже.

– Мсье Маттильона, пожалуйста, s’il vous platt.

– Votre…[93]– Женщина, по-видимому, поняла, какие адские муки доставляет американцу французская речь, и заговорила по-английски: – Как доложить, кто его просит?

– Его друг из Нью-Йорка. Он поймет. Я – его клиент.

Рене действительно понял. После нескольких щелчков послышался его напряженный голос.