Огненный плен - Вячеслав Денисов

Нет, все-таки человек — тварь безнадежно оптимистичная. Я верю в жизнь даже сейчас.

Он встал, еще раз посмотрел на дверь и сунул руки в карманы галифе. Потом перевел взгляд на меня.

— Кажется, вы недооцениваете серьезность ситуации. Зачем бы мне, если дело плевое, тащиться сюда, зная, что могу отсюда не выйти? Я приехал, потому что не сегодня завтра вы окажетесь в плену и будете убиты. Но я не знаю имени и местонахождения человека, который вошел с вами в кабинет в Смольном, когда Киров получил пулю в голову… На суде прозвучало: «Зиновьев сказал, что «троцкисты», по предложению Троцкого, приступили к организации убийства Сталина и что мы, «зиновьевцы», должны взять инициативу дела убийства Сталина в свои руки. После этого заявления десятки тысяч человек исчезли с лица Земли. И я бы так не нервничал, когда бы не сидел передо мной сейчас человек, который может сделать заявление, опровергающее справедливость такого возмездия.

Шумов наклонился и схватил меня за шею.

— И не один он… Их двое! Одного я знаю. Второго — нет. И я сдохну, но выбью из тебя это имя.

Уйдя к столу, Шумов несколько минут покачивался с пятки на носок, разглядывая портрет вождя мирового пролетариата, висящий над столом. А потом развернулся и бросился ко мне.

— И я узнаю это имя, ты понял?!

Я качнул головой. Я понял, что имя второго он не узнает.

— А к чему такая спешка, Шумов?

После этого вопроса он смотрел на меня до тех пор, пока не пришел Мазурин.

— Снять с него форму подполковника Красной армии, выдать форму бойца. Поместить в подвал. Выставить охрану. Через полчаса «эмка» должна быть заправлена.

Помявшись, Мазурин тихо спросил, словно нехотя:

— Зачем ему форма красноармейца?

— Это не Ленинград!.. — По лицу Шумова я догадался, какое слово не прозвучало.

Усмехнувшись, я ему помог, объяснил Мазурину:

— Здесь командиры на вес золота, электрик Мазурин. Командовать скоро некому будет. Увидят вас, чекистов, уводящих в тыл командира, и голову снимут. Здесь сейчас плохо разбирают — НКВД или не НКВД…

Грязно выругавшись, Мазурин ушел, и только тогда Шумов выдохнул: «Идиот…» Но не успел он собрать вещи — закидать в вещмешок кружку и полотенце с кровати, как спутник его пришел. Под ноги мне упали ношеная гимнастерка и красноармейские портки с обмотками. Второй рукой Мазурин метнул мне под ноги тяжелые ботинки.

Пока я переодевался, Шумов бегло просматривал мои документы. Меж листов записной книжки он нашел фотокарточку Юлии. Смотрел с удивлением в ее улыбающееся лицо, потом рассмеялся — нервно, отрывисто, и быстрым шагом подошел ко мне.

— Не та, говоришь?! Ай, Александр Евгенич, Александр Евгенич…

Кажется, ему доставляло удовольствие повторять мое имя по два раза.

И спустя десять минут я сидел на прохладном, но сухом полу школьного подвала. Стены толщиной в полметра, оконце размером с голову ребенка. Перемена мест не потрясала. Только что я оперировал, а вот сейчас с разбитым лицом (Мазурин напоследок, за то, что его послали принести мне вещи, кулаком сунул) сижу в подвале.

Только сейчас почувствовал, насколько голоден. И как сильно вымотался — усталость недугом навалилась сразу. Сначала я повалился с завязанными за спиной руками на бок. А потом уснул.

* * *

…Мы выходим с Яковом из Смольного, спускаемся с крыльца и быстро идем до двух арочных ворот, открывающих выход на Смольный проезд. Там он берет мою руку, крепко сжимает и почти тащит за собой.

Мы бежим.

Странно видеть — это почти побег.

— Запомни, Саша… — взволнованно хрипит он. — Запомни, дорогой… То, что ты видел сейчас в этом здании «Воспитательного общества благородных девиц», — забудь!.. — Он нервничает, ищет папиросы. — Забудь навсегда! Ты только что подписал себе смертный приговор. Я был с тобой, меня видели, двое или трое цеплялись за меня взглядом, когда я волок Кирова за ногу. Ерунда, что волокли к выходу пятеро. Главное, что из пятерых один — ты, имя которого теперь известно, а второй — я, у которого в суматохе его забыли спросить!

Мы переходим на более спокойный шаг, выравнивается и речь Якова.

— Саша… — еврей, он имя мое произносит с необыкновенным придыханием — словно утопая на «а». — Саша, ты должен забыть, что я был с тобой. Ты никогда не должен помнить имя мое, возраст и приметы… Меня там не было, понял?

— Да что с тобой происходит? — удивляюсь я.

— Ты как ребенок, я поражаюсь на тебя! — возмущается он. — Ты на самом деле хочешь сообщить мне, что большой ребенок? Тогда можешь не тратить силы. Я в этом только что убедился своими глазами!

Поскольку я молчу, а вопрос до конца не решен, Яков снова берет меня за руку. Эта привычка с юношеских лет хватать меня за руку меня нервирует. Сначала я защищал его во дворе от шпаны, потом водил к женщине. И каждый раз, волнуясь, он брал меня за руку, потому что за руку его едва ли не до пятнадцати лет водила мама, уважаемая мною Рошель Самуиловна. Вот и сейчас, несмотря на то что руку я вырываю, он ее ищет.

— Когда завтра придут в мой дом и зарежут Сарочку, Саша, когда арестуют маму, вспомни слова, что я только что тебе говорил. Киров — не зверь и не герой, но не нужно быть ни тем ни другим, чтобы изменить чью-то судьбу. Наитие подсказывает мне, что после этой смерти… видел бы мой папа то, что видел я, быть может, я получился бы чуть мужественнее… так вот, после этой смерти будет много смертей. И я не хочу, чтобы твое или мое имя было в списке.

— Ты хочешь, чтобы прибили меня одного, я правильно понял? — Наконец-то наступил момент, когда мне можно по-человечески понятно психануть.

Но встревоженный еврей всегда мудрее нервного русского.

— Саша, не доводи меня до исступления своей глупостью. Нас было двое — все это видели. Рано или поздно об этом вспомнят. Скажут — а кто тот еврей, что вместе с Касардиным волок вождя ленинградских чекистов к двери мимо Николаева? И тогда будут искать тебя, Саша… — Яков закурил, наклонившись к моей спичке, и благодарно кивнул. — Потому что хирурга из больницы НКВД в Москве знают все, а еврея с улицы Чугунной никто не знает, кроме его мамы, дай бог ей здоровья. Но второй нужен будет непременно…

— Да кому он будет нужен, второй?

— Нет, я разговариваю с недалеким человеком, — огорчился Яша. — Второй нужен будет, чтобы пришить. Но его не пришьют, пока первый не назовет его имя.

— Мило.

— Умно, — поправил он. — Потому что пока первый не назовет имя, он будет жить.

— Ты окошмариваешь ситуацию.

— Я окошмариваю? — испугался Яков. — Дай бог, чтобы я оказался самым ужасным кошмаром в твоей жизни.

За убийство Кирова ответили тридцать пять тысяч человек в течение двух последующих после событий в Смольном лет. Из них тысяч тридцать ни разу не видели Кирова.