Мера отчаяния - Донна Леон

Он раскрыл бумажный кулек, высыпал на ладонь несколько пирожных. Запихнул их в рот, потом еще одно и еще два. И внезапно вспомнил, как давным-давно купил такие же для Паолы, когда они оба еще учились в университете и были влюблены друг в друга.

— Ты не устала от людей, вспоминающих о Прусте всякий раз, когда едят пирожное или печенье? — спросил он тогда, словно читая ее мысли.

Голос, раздавшийся у него за спиной, заставил его вздрогнуть и пробудиться от воспоминаний.

— Можно мне, папа?

— Я купил их для тебя, ангелочек, — ответил он, нагибаясь и протягивая кулек Кьяре.

— Не возражаешь, если я буду есть только шоколадные?

Он покачал головой и спросил:

— Твоя мама у себя в кабинете?

— Вы будете с ней ссориться? — поинтересовалась дочь, и ее рука замерла над открытым пакетом.

— Почему ты так говоришь? — удивился он.

— Ты всегда называешь мамочку «твоя мама», когда собираешься с ней поссориться.

— Да, пожалуй, так оно и есть, — согласился он. — Она там?

— Угу. А долго вы будете ругаться?

Он пожал плечами. Откуда ему знать?

— Ну, тогда я все съем. На случай, если долго.

— Почему?

— Потому что это значит, что обед будет нескоро. Так всегда бывает.

Он протянул руку к пакету и достал несколько fave, тщательно выбирая, чтобы все шоколадные достались ей.

— В таком случае я постараюсь не ссориться.

— Хорошо. — Она повернулась и зашагала по коридору в свою комнату, унося пакет. Через несколько мгновений Брунетти последовал за ней и, дойдя до двери кабинета Паолы, остановился и постучал.

— Avanti,[11]— раздался ее голос.

Она сидела за столом, как всегда, когда он возвращался домой с работы; перед ней лежала стопка бумаг, на кончике носа блестели очки: она читала. Она подняла глаза, искренне улыбнулась, сняла очки и спросила:

— Как все прошло в Тревизо?

— Иначе, чем я предполагал, — ответил Брунетти и отправился через всю комнату на свое привычное место на старом пухлом диване, стоявшем у стены справа от ее стола.

— Он даст показания? — спросила Паола.

— Он рвется дать показания. Он сразу же узнал человека на фотографии и завтра приедет сюда, чтобы опознать подозреваемого лично, но, по-моему, он уверен. — На лице Паолы изобразилось явное изумление, и Брунетти добавил: — Он из Салерно.

— Он действительно рвется выступить свидетелем? — Она не пыталась скрыть своего удивления. Когда муж кивнул, она попросила: — Расскажи мне о нем.

— Маленького роста, лет сорока, у него жена и двое детей, работает в пиццерии в Тревизо. Живет здесь вот уже двадцать лет, но по-прежнему каждый год ездит на Сицилию в отпуск. Если есть возможность.

— Его жена работает? — поинтересовалась Паола.

— Уборщицей в школе.

— А что он делал в банке в Венеции?

— Платил кредит за квартиру. Здешний банк поглотил тот, который давал ему ипотеку, так что раз в год он приезжает сюда, чтобы заплатить. Если он делает это через банк в Тревизо, ему начисляют комиссионные — двести тысяч лир, вот почему в тот выходной он отправился в Венецию.

— И стал свидетелем ограбления.

Брунетти кивнул.

Паола покачала головой:

— Удивительно, что он решился свидетельствовать против преступника. Ты говоришь, арестованный замечен в связях с мафией?

— Его брат. — Сам Брунетти не сомневался, что они оба замешаны.

— И человек из Тревизо об этом знает?

— Да. Я ему сказал.

— И по-прежнему хочет свидетельствовать? — Брунетти снова кивнул, и Паола проговорила: — Тогда, быть может, у всех нас еще есть надежда.

Брунетти пожал плечами, осознавая, что с его стороны несколько нечестно, а может быть, и очень нечестно — не передать Паоле слова Яковантуоно, что нужно вести себя храбро ради детей. Он поудобнее улегся на диване, вытянул ноги и скрестил лодыжки.

— С той историей покончено? — спросил он, зная, что она поймет.

— Не думаю, Гвидо, — ответила она с сомнением и сожалением в голосе.

— Почему?

— Потому что в газетах написали о случившемся как об обычном акте вандализма — из той же серии, что перевернутая урна или вывороченное сиденье в поезде.

Брунетти промолчал, хотя его так и подмывало возразить, и стал ждать продолжения.

— Это не случайность, Гвидо, и никакой не вандализм. — Она закрыла лицо руками, ее голос звучал глухо из-под сомкнутых ладоней: — Люди должны понять, почему это произошло, они должны знать, что эти типы занимаются отвратительным, аморальным делом и их нужно остановить.

— Ты подумала о последствиях? — спросил Брунетти ровным голосом.

Она убрала руки и внимательно посмотрела на него:

— Я двадцать лет замужем за полицейским — конечно, я подумала о последствиях.

— Для тебя?

— Да.

— А для меня?

— Конечно.

— И они тебя не пугают?

— Пугают. Я не хочу потерять работу, не хочу, чтобы твоя карьера пострадала.

— Но?..

— Знаю, ты считаешь, я занимаюсь показухой, Гвидо, — произнесла Паола и продолжила, прежде чем он успел что-либо возразить: — И ты прав, но только отчасти. Все не так, совсем не так. Я делаю это не для того, чтобы попасть в газеты. Признаюсь тебе, я боюсь тех бед, которые наверняка обрушатся на нас в результате. Но я должна это сделать. — Он вновь попытался возразить, но она не дала: — То есть кто-то должен это сделать, или же, если пользоваться безличной формой, которую ты так не любишь, — она мягко улыбнулась, — это нужно сделать. — Не переставая улыбаться, она сказала в заключение: — Я готова выслушать все, что ты скажешь, но не думаю, что изменю свое решение.

Брунетти поменял положение ног — теперь левая оказалась сверху — и заметил:

— В Германии новое законодательство. Теперь они могут преследовать немцев за преступления, совершенные в других странах.

— Я знаю, знаю. Читала статью, — сказала она резко.

— И чем ты недовольна?

— Один-единственный человек был приговорен к нескольким годам тюрьмы. Big fucking deal, как говорят американцы, — подумаешь, делов-то! Сотни, тысячи людей ездят в секс-туры каждый год. Тот факт, что одного из них посадили в тюрьму — в комфортабельную немецкую тюрьму, с телевизором и еженедельными посещениями жены — не помешает остальным ездить в Таиланд.