Седьмой уровень - Миюки Миябэ

— Она якшается с каким-то хулиганьем, — отрезала Ёсико, уклонившись от прямого ответа, и вновь потянулась за сигаретой.

— Мне неловко спрашивать, но в полицию вы не обращались?

Зажав в губах сигарету и держа в руке зажигалку, Ёсико выпучила глаза:

— При чем здесь полиция?

— Вы могли подать заявление на розыск.

— С какой стати я стану поднимать на уши полицию? Мисао и так вернется!

Подразумевалось, что будет верхом неприличия, если она сообщит полиции, а Мисао вдруг явится сама.

Эцуко была возмущена, но вдруг ей стало понятно.

Эта женщина нисколечко не верит, что с ее дочерью могла случиться какая-то беда. Просто ей нестерпима мысль, что Мисао самовольно ушла из дома и живет у людей, о которых она, мать, ничего не знает. На одну ночь она еще способна закрыть глаза, но более продолжительное отсутствие дочери приводит ее в ярость.

Очевидно, Ёсико Каибара не различает любовь и жажду единоличного обладания. Она не допускает мысли, что дочь может иметь друзей, которым доверяет больше, чем своей матери. Это ее злит. И теперь она срывает свою злость на ней, Эцуко Сингёдзи.

— Простите, но почему вы решили, что Мисао находится у меня?

Ёсико угрюмо молчала.

— Мисао часто рассказывала обо мне?

— Часто, — ответила Ёсико неохотно. — «Госпожа Сингёдзи из ”Неверленда” и та понимает меня лучше, чем ты», все в таком духе. И это она мне, своей матери!

— И отсюда вы сделали вывод, что она пошла ко мне?

Ёсико не ответила.

— Вряд ли она считала меня своей близкой подругой, — вздохнула Эцуко.

Ёсико презрительно выпятила губы, демонстрируя, что она в этом нисколько не сомневается.

— И все же, — сказала она резко, — Мисао ведь была у вас дома?

Эцуко кивнула:

— Один раз.

— Но у меня создалось впечатление, что она относилась к вам с большим доверием.

— И все же, посторонний есть посторонний, — твердо сказала Эцуко. — В ее жизни есть области, куда мне вход закрыт. И не только мне — всем. Впрочем, у любого человека есть такие заповедные зоны, разве нет? Я не считаю, что близкие отношения — это возможность залезать друг другу в душу.

Ёсико смутилась.

— Что вы хотите этим сказать?

— Существуют вещи, которые ваша дочь может решать по своему усмотрению. Другими словами, у Мисао есть свой собственный мир.

— Да она же еще ребенок!

— Это ничего не значит, — Эцуко подалась вперед. — Главное, чтобы она не запиралась в своем внутреннем мире. Если с этим все в порядке, думаю, вам не о чем беспокоиться. Мисао — девочка умная.

— И это несмотря на то, что она уже три — четыре дня не возвращается домой? Вы так безответственно рассуждаете только потому, что она не ваш ребенок!

— Именно поэтому я и пытаюсь вам втолковать, — терпеливо ответила Эцуко, — сейчас не время обсуждать ее поступки или образ мыслей. Ведь раньше она никогда надолго не отлучалась из дома, верно? Не исключено, что она попала в какую-то беду. Госпожа Каибара, надо обратиться в полицию. Теперь, когда вы убедились, что я ни при чем, что я не прячу ее в своем доме, вам следует расспросить ее друзей и знакомых. Если в конце концов Мисао найдется, ругайте ее сколько угодно, но это все же лучше, чем сидеть сложа руки.

Вообще-то, Эцуко казалось невероятно странным, что Ёсико до сих пор не обратилась в полицию и даже не помышляла об этом.

Но Ёсико сделала непонимающее лицо, как будто с ней говорили на иностранном языке. Вероятно, она не допускала возможности, чтобы Мисао ни с того, ни с сего попала в какую-либо беду.

Немного погодя Ёсико внезапно открыла сумочку и достала из нее тетрадь большого формата. И чуть ли не швырнула на стол.

— Это ее дневник.

Эцуко нахмурилась.

— Он был в ее комнате?

— Хотела узнать, куда она могла пойти, решила поискать в ее вещах что-нибудь вроде телефонной книжки и нашла вот это.

Действительно, как иначе она бы могла заполучить мой телефон? — подумала Эцуко, но ее выводила из себя бесцеремонность этой дамочки.

— Пишет всякую чушь.

— Вы посмотрели?

Дневник Мисао был из тех, что запираются на маленький замочек. На обложке с цветочным узором выведено серебром: «Дневник». Замочек сломан.

— Открыла с помощью отвертки, — простодушно заявила Ёсико. — Посмотрите, посмотрите. Может, вы что-нибудь поймете.

Эцуко не сразу решилась взять в руки дневник. Ей казалось, что прочитав его без разрешения, она совершит предательство по отношению к Мисао.

— Читайте! — настаивала Ёсико. — Я, мать, разрешаю. Это же экстренный случай. Вы сами сказали!

Эцуко пропустила мимо ушей «разрешение» Ёсико. Но пообещав себе, что при случае попросит у Мисао прощения, открыла дневник.

Она впервые видела написанное ее рукой. У девочки оказался четкий, твердый почерк с легким наклоном вправо, без модных завитушек.

В дневнике на каждый день отводилось по странице, но многие были пусты. Мисао не столько вела дневник, сколько делала заметки на память: «6 вечера, Loft», «Покупки в My City»… Такого рода короткие записи занимали большую часть дневника.

Пролистав его, она обнаружила, что записи заканчивались седьмым августа, дальше шли пустые страницы.

Запись от седьмого числа состояла из одной строки:

«Завтра попытаюсь дойти до седьмого уровня. Безвозвратно?»

«Безвозвратно?» — несколько раз повторила про себя Эцуко.

А ведь так и получилось, Мисао не вернулась — на этой записи дневник оборвался.

Иначе говоря, она каким-то образом предвидела, что не вернется домой?

Подняв глаза, Эцуко посмотрела на Ёсико. Та в свою очередь смотрела на нее, куря очередную сигарету.

— Что означает эта запись седьмого августа? — спросила Эцуко.

— Понятия не имею.

Пролистала несколько страниц назад. Двадцатого июля вновь мелькнуло слово «уровень»:

«Третий уровень — на полпути сорвалось — обидно».

Пролистала еще дальше назад, стараясь ничего не пропустить. Первый раз слово «уровень» появилось четырнадцатого июля:

«Впервые испробовала первый уровень — Сингёдзи ♥».

Эцуко дважды перечитала эту запись.

Слово «уровень» само по себе казалось загадочным, но больше всего ее поразило собственное имя, приписанное рядом.

— Прошу прощения, я на минутку, — Эцуко поднялась, пошла в кухню и достала из ящика книгу записей домашних расходов. По форме это была обычная школьная тетрадка, но Эцуко ею дорожила, поскольку записывала в ней не только расходы, но иногда использовала как дневник.