Когда обрывается лента - Джеймс Хедли Чейз

Валери Бэрнетт лежала в ванне с закрытыми глазами, закинув руки за голову. Через приоткрытое окно снизу доносился отдаленный шум голосов. Эти веселые голоса поднимали ей настроение. Она была довольна, что поселилась в этом великолепном отеле на берегу моря. Все здесь оказалось точно таким, как ей описывали, о лучшем нельзя было и мечтать.

Она открыла глаза и оглядела свое миниатюрное, хорошо сложенное тело. Оно все было золотисто-коричневого цвета, только там, где его прикрывал купальник, остались белые полоски. Всего неделю Валери прожила здесь, но, благодаря горячему солнцу и своей способности загорать быстро и без ожогов, уже покрылась ровным, приятным шоколадным загаром. Мокрой рукой она взяла золотые часики, которые Крис подарил ей к свадьбе.

Было без двадцати двенадцать — времени вполне достаточно, чтобы не спеша одеться, выпить на террасе мартини, а Крису приготовить стакан томатного сока. Она до сих пор не могла к этому привыкнуть и каждый раз чувствовала себя немного виноватой, но врач настоял, чтобы она выполняла все желания мужа и обеспечивала ему привычный образ жизни. Крису было трудно воздерживаться от спиртных напитков, но еще труднее будет ему видеть, что она себе в чем-то отказывает.

Она положила часы на маленький столик возле ванны, и в тот же миг зазвонил телефон. Быстро вытерев руку, она сняла трубку.

— Соединяю с Нью-Йорком, — послышался незнакомый женский голос. — Будете говорить?

Только ее отец знал, что они находятся в этом отеле…

— Да, — ответила Валери, досадливо нахмурив брови. Она умоляла отца не тревожить ее. На неделю он оставил ее в покое, и вот уже звонит. Правда, она сама виновата: давно должна была написать ему письмо. Знает ведь, как он занят… Из трубки донесся низкий голос отца. Валери часто приходила в голову мысль, что если бы он не был промышленным магнатом, то мог бы стать хорошим актером.

— Вал?

— Хэлло, отец! Как мило…

— Вал, я давно не получал от тебя вестей.

— Прости, но ты же знаешь, как это бывает. Солнце такое чудное! Конечно, я должна была…

— Оставь!.. Как себя чувствует Крис?

— О, хорошо. Вчера вечером мы как раз говорили о тебе, и он…

— Я спрашиваю, как у него со здоровьем. Вал, у меня пять минут на разговор, так что не будем ходить вокруг да около. Как его самочувствие?

Валери нетерпеливо дернула ногой в воде.

— Я же тебе сказала: он чувствует себя хорошо!

— Я полагаю, с твоей стороны было ошибкой одной отправиться с ним к морю. Он больной человек, и… Вал, скажи честно: у него до сих пор дергается лицо?

Валери закрыла глаза. То ли вода уже остыла, то ли от чего-то другого, ей стало холодно.

— Он чувствует себя намного лучше. В самом деле лучше.

— Но это все еще не прошло у него?

— Нет. Но…

— Он все еще безучастен ко всему?

Валери почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы.

— Он любит сидеть спокойно, молчать и ничего не делать, но это пройдет. Ему определенно намного лучше.

— А каково мнение доктора Густава?

Валери протянула руку и вынула пробку из ванны.

— Он говорит, что Крис на пути к выздоровлению, но на это нужно время.

— Время! Бог мой, это и так уже длится почти полтора года!

— Ты не должен так говорить, отец. Я сама знаю, как долго это тянется, но если подумать…

— Слишком долго!.. Послушай, Валери, тебе двадцать шесть лет, и ты нормальная, здоровая женщина. Так дальше нельзя. Пойми, я беспокоюсь о тебе. Жить с мужем, который…

— Отец! — голос ее зазвучал резко. — Я люблю Криса! Я его жена, и мне не нужны такие советы.

Отец промолчал, потом нежно проговорил:

— Вал, малышка, я люблю тебя и не хочу тебе надоедать. Но мне нужно знать, что происходит. Я надеюсь, ты будешь меня информировать, и не забудь: если я что-то могу для тебя сделать, я это сделаю.

— Спасибо, отец, но я думаю, что сама со всем справлюсь.

Вода из ванны вылилась, и Валери накрылась полотенцем.

— Я замерзла, отец, я сейчас в ванне.

— А где Крис?

— Внизу, на террасе, читает «Оливера Твиста»… Недавно увидел Диккенса и купил полное собрание сочинений! Теперь глотает все подряд.

— Ну, что ж…

Валери услышала в трубке какой-то шум, потом снова голос отца:

— Будем кончать разговор. Надеюсь, все будет в порядке…

— Конечно.

— И не забудь: если я тебе буду нужен — звони! К пяти часам я всегда в конторе, а до этого времени меня не найдешь.

— Зачем мне звонить тебе?

— Так, на всякий случай. Ну, Вал, моя девочка, будь здорова!

Валери положила трубку и вышла из ванны. Она растерлась полотенцем, надела белый с голубыми узорами халат, затем прошла в спальню. С балкона открывался чудесный вид на бухты и на берег, пестревший разноцветными зонтами и тентами.

Валери посмотрела вниз, на террасу, где стоял шезлонг Криса. Шезлонг был пуст. Открытая книга лежала на парапете террасы.

У Валери от страха вдруг сжалось сердце. Диким взглядом он обвела террасу: повсюду сидели в креслах люди, попивали мартини и болтали. Старший официант, одетый во все белое, сновал туда-сюда. У выхода стоял толстый портье в белой тропической униформе, за ним виднелось невозмутимое блистающее море и безлюдный пляж.

Криса нигде не было видно.

Отель «Испанский залив» самый дорогой и самый комфортабельный во всей Флориде. Он рассчитан всего на 50 мест, и только очень богатые люди могут позволить себе роскошь остановиться здесь.

Отец Валери Чарльз Трэверс настоял, чтобы его дочь с мужем поселились именно здесь. Когда врач прописал Крису спокойствие и хороший уход, Трэверс сразу же предложил этот отель. Он все организовал, распорядился, чтобы счета направлялись непосредственно к нему, и дал дочери шикарную машину. Валери предпочла бы отель подешевле, ведь она знала, как злится отец из-за того, что Крис не может материально обеспечить своей жене условия, достойные дочери мультимиллионера.

Но отель был такой замечательный, что она почти забыла о своих угрызениях совести.

Первая неделя прошла спокойно. Валери уже свыклась с тем, что Крис ни в чем не проявляет инициативы: с радостью сидит на солнце, читает и равнодушно беседует о пустяковых вещах. Каждый из них имел свою спальню, но он не предпринимал никаких шагов, чтобы сблизиться с ней. Из-за этого Валери все время чувствовала какую-то недосказанность в их отношениях, но это можно было перенести, и она постепенно начала свыкаться со своим двусмысленным положением.