Собачья работа - Максим Есаулов

Машина завелась с третьего раза. Синяя «копейка» несколько раз удивленно пискнула подсаженным аккумулятором, фыркнула и утробно заурчала. Максаков осторожно отпустил педаль сцепления и, выбравшись из кабины, принялся соскабливать лед с лобового стекла. Со стороны залива дул пронзительный морозный ветер. Небо было черным, с синими утренними прожилками. Казалось, что серая бесснежная зима заключила город в стылый, тяжелый панцирь. Раньше Максаков не любил Васильевский, хотя проучился здесь целых пять лет и, лишь переехав полгода назад в пустующую квартиру друга на Морской набережной, начал к нему привыкать. Он постепенно проникся грустным очарованием заброшенного Смоленского кладбища, его перестала раздражать громада «Прибалтийской» на стыке свинцового неба и свинцовой воды.

Двигатель потихоньку нагрелся, но в салоне было еще холодно. Он вытащил сигареты, посмотрел на них и снова сунул в карман. Последнее время он старался не курить хотя бы до первой чашки кофе. Руль обжигал пальцы. Замерзшее масло с трудом позволило включить передачу. Машины двигались окутанные белыми клубами выхлопных газов. Водители отчаянно пытались разглядеть дорогу за обледенелыми стеклами. Сверкали празднично украшенные витрины магазинов. Мерцала гирляндами елка у Гостинки. Город готовился к встрече миллениума.

В дежурке было жарко и стерильно. Блестели влагой только что вымытые полы. Тихо работал телевизор. Помощник оперативного Игорь Дергун приветственно помахал из-за пульта.

— Привет! Чего так рано?

— «От руки». Вместо Аверьянова. Ты заступаешь или сменяешься?

— Заступаю.

— Отлично. А Вениаминыч где?

— В телетайпной кофе пьет.

Оперативный дежурный Сергей Вениаминович Лютиков уже переоделся в форму и с наслаждением отхлебывал кофе из огромной фаянсовой кружки.

— Угостишь? — Максаков улыбнулся и пожал ему руку.

— Наливай сам. — Лютиков кивнул на чайник.

Вениаминыча Максаков искренне любил. Спокойный, надежный, с юмором — идеальный дежурный, отличный мужик.

— А Аверьянов-то где? — Лютиков вытер рукавом кителя выступившие на лбу капельки пота.

— Дочка заболела. — Максаков подошел к окну, чувствуя, как приятно греет ладони кружка. В свете фонаря за изувеченными морозом стеклами проглядывались заиндевелые, стеклянные деревья. — Хоть бы снег пошел, что ли. Ненавижу холод.

— До двадцати семи обещали, — Лютиков поставил пустую кружку на стол, — а ты все в шляпе ходишь. Без ушей останешься.

— Я на машине.

— Ну если только.

— Доброе утро! — Высокая статная телетайпистка Лариса на ходу расстегивала рыжую шубу. В ее пепельных волосах искрился иней.

— Лара! Лара! Задай мне жара! — Лютиков помог ей раздеться.

— Сгоришь! — Она ослепительно улыбнулась своей голливудской улыбкой. Сержантская форма сидела на ней как костюм от «Диора». — Прекрасно выглядите, Михаил Алексеевич!

— Спасибо, Ларисочка! Вы тоже! — Максаков задумчиво улыбнулся. Ощущение тревоги не отпускало. Казалось, зима тысячей коготков впилась в его спину и затылок, вытягивая жизненные соки.

Заглянул Дергун.

— Шеф приехал!

Лютиков собрал папки, журналы.

— Пошли принимать дежурство.

Выходя, Максаков с силой провел пальцем по холодному стеклу. Снаружи окна продолжали сковывать ледяные решетки.