Угроза вторжения - Олег Маркеев

— И очень многим. — Самвел пожевал тонкими бледными губами. — Плохие слова говорить стали. А это нехорошо.

— Что именно?

— Про то, что отец тебе «закон» купил, вдруг вспомнили. Говорят, что «лаврушечники» вечно все за бабки делают и о них только и думают.

— Кто говорит?

— Менты подлянки строят, трудно догадаться? Стариков с молодняком стравливают, беспредельщиков, сук немытых, на порядочных науськивают. Теперь решили в национализм поиграть. А ты со своей партией лезешь. На кой она тебе?

— Хочу сильных в один кулак собрать. Слабыми этим жирным легче верховодить. Так нас доить и будут, пока не надоест. Я не хочу по их разрешению на толчок ходить. Кто сильный, пусть и правит. Наймем чиновников, кто поумней. А то все горазды хапать, а работать как не умели, так и не умеют. Союз просрали! Сейчас под каждым забором — по президенту. И при нем орда голодных. Мне же за себя иногда стыдно… Сколько мы денег вгрохали, чтобы нас хоть в спорте уважать начали! А меня доят — дай денег на выборы, дай заткнуть глотки шахтерам. А то, представляешь, под конфискацию, говорят, подведем! Ну не суки, а? — Он плеснул себе вина, выпил одним махом.

— Я все понимаю, Гога. Но другие? Ты же — вор в законе, — понизив голос сказал Самвел. — И они хотят, чтобы ты им оставался.

— Хм! — Глаза Осташвили превратились в хищные щелочки. — Согласен, вор. Только не тот, что кроме шконки лагерной и «малины» ничего знать не хочет. Таким не хотел быть и никогда не буду. Книжки надо читать, Самвел. Вор — от «врага» пошло. Тот, кто по общим законам, писаным для слабаков, жить не мог и не хотел, вот того вором называли. И здесь, — он смазал себя ладонью по широкому выпуклому лбу, — каленым железом эти буковки выжигали. Стеньку Разина тоже вором называли. — Он неожиданно широко улыбнулся. — Вот таким вором я хотел стать. И стану.

Самвел ничего не успел ответить. Ашкенази, до этого затравленно молчавший, как пудель, оказавшийся рядом со сцепившимися волкодавами, вдруг тяжело захрипел и плюхнулся лицом в стол.

Следивший за ними из темного угла Гаврилов непринужденно достал сотовый телефон — штука обычная, не рация, подозрений никаких — набрал номер. Дождавшись соединения, коротко бросил: «Объявили посадку».

* * *

В маленькой, пополам перегороженной белой ширмой комнатке остро пахло медикаментами. Полусонный врач, совсем молодой, бородку отпустил для солидности, хлопотал над надсадно дышавшим Ашкенази. Девочка-медсестра испуганно таращила глазки на толпящихся в комнате мужчин. У охранников под левыми лацканами одинаковых пиджаков заметно выпирали рукоятки пистолетов.

Гога Осташвили щелкнул над плечом пальцами, и комната в миг опустела. Остались лишь врач, он и Самвел.

— Доктор, что с ним? — Он похлопал по плечу врача. Тот повернулся.

На груди Ашкенази распахнули рубашку. Грудь ходила ходуном, судорожно вздрагивал покрытый темной порослью живот. Гога отвел взгляд.

— Он что-нибудь пил? — Врач повесил на шею дужки стетоскопа.

— Он вообще ничего не пьет, — подал голос Самвел. — Сок он пил. Апельсиновый. Гога, уже посадку объявили.

— Подождут! — нервно дернул головой Осташвили. — Что с ним?

— Аритмия. Бешеная. — Врач пощипал бородку. — Сейчас сделаем кардиограмму.

— В больницу надо. — Самвел окинул взглядом врача. На девочку даже не посмотрел. — Что этот лепила может? Он тут только пальцы бинтовать умеет.

— Погоди, Самвел. Пусть человек слово скажет.

— Можете забирать. — Врач пожал плечами. — но, предупреждаю, не довезете. Мне только расписку оставьте.

— Так! — Гога полез в карман. Достал пачку зеленых банкнот. Бросил на стол. — Это сейчас. Вытянешь его, получишь все, что попросишь. Я, Георгий Осташвили, даю слово. Узнал меня?

— Кто же вас не знает! — На щеках, чуть прикрытых белесыми волосками, выступил румянец.

— Шансы? — Осташвили не опускал взгляда, вцепившись им в глаза врача.

— Почти никаких. Нужна аппаратура. Здесь ее нет.

— А где есть?

— Возле Шереметьева-1 есть профилакторий. Сделаем укол — и поедем. Туда мы успеем. Если повезет, — добавил он, покосившись на сипло дышащего Рованузо.

— Слушай меня. — Гога положил тяжелую ладонь на плечо врача. — Этот человек мне нужен, понимаешь? В его голове такое, что тебе даже не снилось. Сделай невозможное, а я для тебя сделаю, что могу. А могу я многое.

— Постараюсь. — Врач сгреб со стола рассыпавшиеся купюры, протянул Осташвили. — Возьмите. Не обижайтесь, просто боюсь сглазить.

Самвел за спиной крякнул, но Гога не обернулся. Он пристально посмотрел в глаза врачу и неожиданно улыбнулся:

— Молодец! Думаю, мы подружимся. Через минуту между самолетами, приткнувшимися тупыми носами к красным переходам трапов, пронеслась, мигая синими маячками, «скорая».

Гаврилов, следивший за летным полем с угла высокой эстакады, набрал новый номер телефона и сказал в плоскую пластинку микрофона: «Наш друг взлетел, готовьте встречу».