Я, снайпер - Стивен Хантер

Энто готов был поделиться многими интересными наблюдениями и мыслями. Он комментировал события так, словно был профессором дублинского Тринити-колледжа, поэтом, известным своим красноречием, богатым на славословия литературным критиком золотой эпохи ирландской беллетристики, к примеру двадцатых годов прошлого века, когда революция открыла дорогу кровопролитию и блестящей прозе.

— Итак, — обратился Гроган к Бобу, — бывают истязатели нескольких типов. Во-первых, сексуальный истязатель. У этого парня в голове все здорово перемешалось. В его зловонном маленьком мирке боль и удовольствие не только переплелись между собой, но и безнадежно перепутались. Наслаждение поцелуем в сосок, прикосновением к влагалищу, пикантностью заднего прохода, первым погружением во влажное лоно — нет-нет, это все не для него; скорее, его орудие нальется кровью при виде шрама, оставленного плетью, проникающей глубоко, до самой кости. Это настоящее чудовище, и в любом здравомыслящем обществе его отбракуют как можно раньше, всадят ему под ухо девятимиллиметровую пулю, а потом выбросят в грязный переулок, где его подберут мусорщики. Но у бывших христианских народов Запада больше нет былого мужества; у одних только варваров есть сила воли и уверенность в себе, чтобы беспощадно расправляться с извращениями, хотя, по слухам, они сами склонны к извращениям за высокими глухими заборами своих домов.

Реймонд и Джимми обмотали Боба толстой веревкой, крепко привязав к стулу от плеч до пояса. Затем, разом потянув за концы, осторожно завалили связанного пленника назад, не до самого пола, а до ящика, обеспечившего подпорку стулу, при этом голова Боба оказалась отклонена под нужным углом, который ребята знали по долгому опыту.

— Теперь второй тип, — продолжал Гроган. — Это человек, движимый глупостью. Он отличается леностью и неповоротливым умом. У него нет никакого желания постигать премудрости ремесла и искусства мучителя, осваивать тонкости последовательного разрушения человеческого духа, нюансы психологии, оттенки боли. Это чистый громила, как правило, жирный верзила, над которым издевались слабые, когда он сам был слабым и дохлым. Поэтому он вырос в боли, он ненавидит собственное жирное естество за его необъятные размеры, за то, что оно сделало его неповоротливым и медлительным, за то, что от него отворачиваются девчонки, ну кому охота связываться с таким толстяком, который к тому же наверняка потеет и пыхтит как паровоз. Этот тип просто принимает боль и накапливает ее в себе. Затем, лет через пятнадцать своих мучений, он решает, что настала пора самому стать источником страданий. К этому времени жир, обеспечивший его изгнание из общества, преобразовался в мышцы благодаря алхимии ярости, и наш герой вдруг понял, что в его габаритах тоже есть свои прелести: он способен сокрушить, растоптать, смять, он гигант перед былинкой, распевающий: «Хо-хо-хо-хо, я чую кровь англичанина!» Его способность сопереживать выжжена дотла, растрачена на самого себя. Он не чувствует того, что делает со своим пленником. На нем это никак не отражается. Он энергичен, беспощаден, неудержим. Увы, в нем нет утонченности. Радуйся тому, что не он проведет тебя через страну мучений, а тот, кто многократно мудрее. Ведь крушитель крушит; к этому времени он уже переломал бы тебе все ребра, выбил все зубы, раздробил все пальцы. Твой нос давно превратился бы в свиную отбивную, а если бы твои губы сомкнулись в судороге, ты захлебнулся бы собственными кровью и блевотиной, прежде чем их бы разжали, поскольку наш тип понятия не имеет, какой нерв является ключиком, способным отпереть этот замок. Так что был бы полный кошмар; я дышал бы часто, словно бегун-спринтер, ребята были бы по уши в поту, крови и блевотине — грязно, грязно и, что хуже всего, абсолютно неэффективно. Но если я противопоставлю твоей силе свою, я введу в уравнение твое чувство собственного достоинства и ты найдешь способ одержать надо мной верх. Сколько я ни буду тебя раздирать, сколько мои тяжелые кулаки ни будут бить твое тело, чувство собственного достоинства не устанет подпитывать в тебе ненависть — это анестезирующее средство, заглушающее боль. Стоит дать тебе надежду на победу — и победа будет за тобой.

Далее последовало полотенце. Его туго замотали вокруг лица Свэггера, расплющив ему нос, пережав дыхательные проходы, лишив возможности видеть. Зачем пленить все тело, когда можно пленить одну только голову? Это одно и то же. Клаустрофобия, бич большинства людей, вырвалась на свободу благодаря складкам плотной ткани, стиснувшим лицо, превратившим процесс дыхания в тяжкий труд, бросившим в благодатную почву семена страха, которым в ближайшее время предстояло распуститься пышными цветами.