Земля войны - Юлия Латынина

Гамзат прикусил язык.

Со времени неудачной облавы на Хагена прошло три дня. Гамзат немного успокоился, и теперь он понимал, что после того, как Комиссаров арестует Хагена, он просто пойдет и слупит с Кемировых деньги, чтобы их отмазать. А потом он пойдет и слупит деньги с самого Гамзата, потому что Хаген может рассказать много такого, за что с Газмата можно слупить денег.

Гамзат Асланов не был особенно храбрым человеком. Но он был умным человеком и понимал, что Федор Комиссаров приехал в республику торговать не собой. Он приехал торговать всеми, кто пожелает его купить. Поэтому вместо того, чтобы указать главе Чрезвычайного Комитета на Хагена, Гамзат коротко засмеялся и сказал:

– Кемировы – главные террористы республики. Еще надо разобраться, почему это теракт с захватом роддома случился именно в городе Бештой!

Федор Комиссаров слегка поморщился при напоминании о теракте в Бештое. Гамзат уловил его движение и сказал:

– Вы знаете, что директор роддома Асхаб Хасанов, который командовал одной из групп террористов – троюродный брат Джамалудина? Они вместе воевали в Абхазии!

Глава Чрезвычайного Комитета с интересом кивнул, а Гамзат сткунул по столу кулаком и сказал:

– Мой отец десять лет сдерживал натиск бандитов. Но сейчас он тяжело болен. Террористы перешли в наступление, и то, что они сделали первой мишенью меня, само говорит о том, что они считают меня единственным наследником дела моего отца.

Федор Комиссаров сосредоточенно изучал изумрудное навершие своего «Паркера».

– Ну что же, – сказал глава Чрезвычайного Комитета, – если дела обстоят именно так, почему бы вам не попросить своего отца рекомендовать вас в качестве преемника?

* * *

Вечером одиннадцатого марта Гамзат Асланов прилетел в небольшую частную клинику в тирольских горах, где третий месяц лежал его отец Ахмеднаби Асланов.

У президента Асланова была отдельная палата с комнатами для охраны и медсестер; все вокруг сияло белизной, и у изголовья больного сидел старший брат Гамзата, Гази-Магомед. С тех пор, как отец заболел, Гази-Магомед отходил от него только, чтобы помолиться. Даже спал он на коврике у постели.

Сам Ахмеднаби лежал в белоснежных простынях; из худой его руки поднимался вверх хоботок капельницы. Глаза президента были широко открыты, но он даже не повернул их при виде младшего сына.

Гамзат подошел к отцу и сказал:

– Отец, вот твое обращение к президенту России. Тебе надо его подписать.

Ахмеднаби Асланов по-прежнему глядел в потолок. Из правого уголка его рта ползла слюна, и Гази-Магомед приподнялся и вытер ее салфеткой.

Гамзат сказал настойчивей:

– Отец, это обращение о том, чтобы сделать меня президентом. Если ты его не подпишешь, наш род потеряет все. Нас убьют.

Ахмеднаби молчал, и в эту секунду Гамзат понял, что его отец просто не понимает слов сына. Президент Асланов был не мертв, но и не жив: он жил в своем персональном мире, так, словно Аллах, Господь миров, милостивый ко всем на этом свете и милосердный только к мусульманам на том, не решил еще, считать этого человека мусульманином или кяфиром, и решил пока подержать его в следственном изоляторе Ада.

Гамзат отдал бумагу, распятую на жесткой досочке, своему брату, присел возле отца и вложил в его правую руку золотой «Паркер» с гербом республики на колпачке.

– Подержи, – сказал он брату, и поднес руку отца к бумаге. Он сжал его пальцы и принялся выводить подпись, которую он столько раз видел на документах.

Но едва Гамзат приложил перо к бумаге, как рука его отца дернулась, и вместо аккуратной подписи весь лист, от правого нижнего края до левого верхнего, пересекла жирная черная черта.

Некогда всесильный хозяин республики Северная Авария-Дарго с мертвым, залитым кровью мозгом, человек, который вот уже два месяца ходил исключительно под себя и ни разу не проговорил осмысленного слова, повернул голову и сказал:

– Президент – я.

Закрыл глаза и уснул.

* * *

В конце марта, когда на перевалах еще гуляли метели, а абрикосы и вишни в садах возле Бештоя уже набухли розовыми цветами, Джамалудин взял Кирилла в горы. «В турпоход», – пояснил аварец, и Кирилл, проклиная себя, принял предложение.

Поход оказался действительно походом. Никого не воровали и не сажали в пень; никому не резали глоток. Они просто ушли на три дня в горы, на лошадях, и в первый же день смирная кобылка по кличке Зара, на которую усадили Кирилла, переходя вброд обросший ледком ручей, начала вертеться на одном месте и бить воду копытом, а потом она в эту воду улеглась, прямо с Кириллом в седле, под оглушительный хохот пятнадцати вооруженных горцев.

Кирилл сгорел со стыда и обсыхал два часа.

Они шли, ничуть не придерживаясь административной границы с Чечней, но скорее по аварской территории, в поисках ранних групп боевиков. К некоторому облегчению Кирилла они никого не встретили, хотя пару раз натыкались на старые, еще зимние кострища, как охотник замечает старую лежку кабана. Оба раза стоянки располагались совсем рядом с селами. Было видно, что люди ушли из сел, чтобы в село не приехали БТРы, но все село знает, где они сидят, и носит им еду.

За лошадьми Кирилл ухаживал наравне со всеми, а во время намаза сидел в сторонке. Все делали вид, что не замечают, что русский с ними не молится, – не считая Хагена, который пару раз довольно жестоко цеплялся к нему и шутил, что неверный распугал всю дичь. Хаген вообще не долюбливал кучу народов.

В его черном списке фигурировали евреи, американцы, англичане, грузины, чеченцы и карачаевцы. Для каждого представителя данного народа, с которым Хаген был лично знаком, обязательно делалось исключение.

На вторые сутки, ночью, Кирилл ворочался под черным бархатом неба, прибитом к мирозданию гвоздиками звезд, в теплом спальном мешке, и рядом лежал Джамалудин. Кирилл умудрился больше ни разу не упасть с лошади, но у него было такое ощущение, что выше колен ему переломали каждую косточку.

– Это правда, что Владковский тебя кинул? – вдруг спросил Джамалудин.

Кирилл болезненно поморщился. Они виделись с Владковским последний раз полтора года назад. Владковский уже уехал из России, а Кирилл тогда еще был представителем России при ООН. Кирилла привезли на яхту, которая стояла около Большого Кораллового рифа, и на белоснежной палубе Владковский кинул Кириллу пачку бумаг:

– Это бомба! – сказал Владковский, – это их уничтожит! Ты должен сделать запрос в ООН!

Кирилл пролистал бумаги: это были документы, согласно которым новый президент России отмыл через санкт-петербургские банки пару миллиардов долларов колумбийской наркомафии. Кроме того, это была очень грубая фальшивка.

– Это липа, – ответил Кирилл.

– Какая разница, липа это или нет! – вскричал Владковский, – ты подашь запрос или нет?