Чеченский след - Фридрих Незнанский

— Ты что, сынок, молишься? — поразился живучести мусульманина сержант. — Или ты уже там? А мне теперь что делать? Опять их звать? И снова-здорово… Нет уж… Два раза приканчивать не положено. Факт. Сорвалось — значит, Бог не велел. Значит, еще не время! Подожди немного. Если выживешь часок, я за тобой санитаров пришлю! Поедешь в больничку. Только держись! Я раньше не могу. А вот водички тебе я сейчас дам!

Аслан потерял сознание.

Очнулся он на постели, укрытый белой простыней. По прозрачным трубочкам из капельниц ему в вены поступала какая-то живительная прозрачная жидкость.

Он спал, спал, спал…

Кажется, на третий день сморщенный старик с соседней койки прошептал Аслану, когда тот очнулся на короткое время:

— Маляву передали… Тебе привет сам знаешь от кого. И еще… Из камеры тебе передачу прислали! Сигареты мы уже того… Тебе сейчас курить вредно. А жрачка ждет. Там и апельсины есть. Хочешь, я тебе почищу?

— Не надо. Ешьте все… Ничего не оставляйте. — Глаза у Аслана снова закрылись.

— Погоди, милок! — тормошил его сосед. — А что в камеру передать?

— Меня, меня передай! Обратно!

И Аслан снова провалился в сон.

Туда, где вечно будет позвякивать на сверкающих рельсах трамвай, катящийся по тенистой улице Красных Фронтовиков от главпочтамта до филармонии, подбирая на остановках аккуратненьких детишек с тяжелыми портфелями.

— Мы учимся во второй школе! — с гордостью говорят они попутчикам. — И выходим на следующей остановке.

— Не забудьте, дети, — поучает их седой ветеран, украшенный орденами и медалями, — выучить стихи о нашей великой Родине! О Ленине! И об Асланбеке Шерипове!

— Проснись, Асланбек! — грозно приказывает отец, вытирая руки о передник.

— Очнись, Аслан! — улыбается мама, приподнимаясь в гамаке.

Аслан открыл глаза и увидел над собой лицо молоденькой врачихи, которая внимательно разглядывала его зрачки.

— Молодой человек, вам нужно попробовать попить. — Она поднесла к его губам фиолетовую поилку. — Ну-ка…

Через неделю Аслан уже мог сидеть в постели. С удовольствием слушал веселые байки болящих соседей. И даже сам пытался что-то говорить.

По заискивающему и внимательному отношению к нему совершенно посторонних людей он понял, что тут все известно о происходившем в одиночке. Что все симпатии на его стороне. Что он выдержал. Перенес, пережил что-то ужасное, определяющее все дальнейшее. Что он прошел какой-то важный перевал в своей жизни.

В один из дней в больничной палате появился Гордеев.

— Здравствуй, Аслан, — просто сказал он и сел поближе к кровати. — Нам нужно поговорить. Прежде всего, меня интересует личность Бараева, — тихо сказал Гордеев.

— Об этом я подробно рассказывал в Чернокозове.

— Там расследовали вашу деятельность в группировке Бараева?

— Расследовали мою бездеятельность. Я там был переводчиком. И все.

— Заканчивайте ваш допрос! — подошла молоденькая врачиха. — Больному вредно волноваться.

В больнице Аслан еще несколько раз встречался с Гордеевым.

В конце концов, по ходатайству Гордеева, Аслана освободили под подписку. Вполне успешно все получилось.

— Лучше бы здесь остаться до завершения дела, — засомневался Аслан. — Мне же совсем некуда податься. И Марченко меня везде достанет.

— Поезжайте к Елене, — предложил Гордеев. — И не бойтесь никакого Марченко. Его арест — дело почти решенное… Во всяком случае, сейчас ему не до вас.

— Мне надо позвонить!

— Давно пора! — поддержал его Гордеев.

У дверей КПП Бутырского следственного изолятора многострадальный Аслан Магомадов впервые увидел своего подросшего сына!

— Ты такой взрослый! — Он сразу кинулся к мальчику, сел перед ним на корточки.

— Здравствуй, Аслан! — бросилась к ним Елена.

Так и получилось, что оба они нелепо сидели на корточках, обнявшись и плача от счастья, среди идущих по тротуару людей, смеющихся и удивляющихся, ругающихся и пугающихся.

— Аслан, Аслан, Аслан, — повторяла сквозь слезы Елена.

— Ты мой папа? — догадался черноволосый мальчик. — Мой настоящий папа?

— Самый настоящий! — Елена тесно прижалась к плечу Аслана.