Оружие уравняет всех - Михаил Нестеров

Не так долго, чтобы остаться там навсегда. Точнее, оставить там разум.

Одна неудачная попытка согнуть палец, другая. Стоит ли продолжать? С таким же успехом живые могут попробовать сдвинуть предмет, не прикасаясь к нему.

Он без одежды. Нет, в брюках. Только сейчас он осознал это. Он почувствовал ткань своим безжизненным телом. Но такого не может быть.

Не может.

Скорее!

Он подстегнул себя: скорее! – иначе уйдет, пропадет навсегда это жизнетворное соприкосновение кожи с одеждой.

Ну, какая она, мокрая или сухая? Нет, это лишнее, ты слишком многого хочешь.

Он не заметил, как один за другим согнул пальцы и почувствовал их, сжатыми в кулак.

Нервы. Нервные окончания. Они живы.

Ему вдруг почудилось, что он дышит, но просто замерло время, и все то, что пронеслось в голове, что протянулось, – все это уместилось между вдохом и выдохом. И он побоялся, во второй раз уже, что воздух обожжет его изнутри.

Он сжимал и разжимал пальцы, чувствуя их, слыша легкий хруст суставов. Согнул руки, поднес их к лицу, осталось открыть глаза и рассмотреть их. А вдруг в склепе темнота?

В склепе царил полумрак. Узкая полоска света, проникающая между двумя камнями, резала глаза. Живнову пришлось закрыть глаза, но, как показалось ему, свет проникал сквозь веки.

Он попробовал сесть. Получилось с первого раза. Правда, ему пришлось опереться рукой о шершавый камень. Он смог рассмотреть свои ноги со сбитыми в кровь ногтями. Скорее всего разбиты голени, но этого не заметно под штанинами.

Он начал привыкать к состоянию, которое так напугало его. Он не чувствовал своего дыхания, но разве сейчас это важно?.. Он был жив, и этому не требовалось никаких доказательств.

Разглядел и свои руки: грязные и также со сбитыми ногтями, будто рыл яму. Но боли не чувствовал. Но хватит о чувствах. Нужно выбираться отсюда.

Он не без труда спустился с высокого ложа. И если бы не наступил на бутылку, одна-единственная мысль о противоядии не пронзила бы его голову. Он опустился на корточки и, не сгибая спину, поднял с пола шкалик. Открутил крышку, которая удерживала плотную резиновую пробку, и медленно выпил все. Без остатка. Словно повиновался приказу своего хозяина, которого ему нужно найти: «Пей все, так, как будто похмеляешься».

Живнов не мог понять, каким образом он попал на базу Вергельда. Он будто засыпал по дороге, но шел. С закрытыми ли глазами? Скорее нет, чем да. Его пугали прорехи, невосполнимые потери памяти. Он не мог вспомнить, что делал пять, десять минуту назад. А что делал в десяти километрах от этого поселка. И эта странность исказила его губы. С такой улыбкой даже в гроб не кладут.

Но упадка сил он не ощущал. Как не ощущал подъема. Состояние примерно – конец рабочего дня, есть силы сделать что-то по дому. И еще одна усмешка исказила его лицо. Изуродовала. Поесть. Ему необходимо поесть. Он не чувствовал голода, но – потребность в еде. Его накормить – все равно что заправить машину бензином. А потом ему будет необходим отдых. Значит, он устал? Смертельно.

Он зашел на кухню, взял пустую чашку и грохнул ею по столу. Вот уже сейчас он ощутил на своих плечах весь груз усталости. Он еле доплелся до камбуза, нашел там черствый кусок черного хлеба и откусил. Прожевал, запивая холодной водой. И тут же получил облегчение, как диабетик снимает приступ едой или сахаром.

Он не видел вокруг никого. Но за ним следили десятки глаз. Десятки людей перешептывались:

– Зомби…

Еда. Питье. Сон.

Еда. Питье. Сон.

Он ест и пьет. Но спит ли он?

Голова все еще тяжелая, но в ней уже начинают пробуждаться знакомые мысли.

Тело отдыхает. Тяжелеет? Наливается. Вот точное определение. Наливается. Вызревает. Пробуждаются другие чувства. Он потянул носом раз, другой, третий. И пришел к выводу, что так должен пахнуть человек, который пролежал в гробу три недели.