Слепой в шаге от смерти - Андрей Воронин

Ответ на этот вопрос находится где-то за пределами того, что можно сформулировать словами.

Существуют, конечно, «дружба», «доверие», даже слово «вера» поддается формулировке. Но все такие формулировки в основе своей лживы и пригодны разве что для энциклопедической статьи или для толкового словаря. Попробуй, пойми, что заставляет человека рисковать жизнью, поступать во вред себе – выгода, долг, честь? Но если бы генерал заговорил об этих понятиях с Глебом Сиверовым, тот поднял бы его на смех, заявил бы, что нельзя рассуждать всерьез о таких вещах, иначе непременно договоришься до чего-нибудь типа:

«за державу обидно». И напомнил бы, что это не теперешние ура-патриоты придумали, а герой Павла Луспекаева из «Белого солнца пустыни». А потом, переведя разговор на другую тему, сказал бы:

«Давайте, лучше, Федор Филиппович, обсудим дело».

Потапчук сидел за длинным столом для совещаний и временами среди действительно деловых фраз заместителя директора ФСБ ловил те самые, как называл их Глеб Сиверов, «цитаты из фильма», насчет державы, за которую обидно. Генерал улыбнулся, он-то знал, как тяжело даются слова об истинных чувствах. Настоящие мужчины облекают их в молчание или в шутку.

«Вот она, лакмусовая бумажка, – подумал Федор Филиппович, – которой можно проверить искренность. Болтун – говорит. Работник – делает».

Докладчик неодобрительно посмотрел на улыбающегося генерала, решив, что улыбку вызвали его слова. В общем-то, так оно и было, ведь заместитель директора рассуждал сейчас о геополитических интересах России – понятии модном, но неопределенном.

«Ну зачем друг перед другом темнить, – сокрушался Потапчук, – не с экрана телевизора выступаешь. Мы с Сиверовым тоже такие слова знаем, но сказать их – язык не повернется».

И тут все присутствующие вздрогнули, даже докладчик на несколько секунд замолчал. На брючном ремне генерала Потапчука засигналил пейджер. Пейджерами в ФСБ пользовались лишь младшие чины – те, кому не полагались дорогие мобильные телефоны.

Федор Филиппович вовремя сообразил, что не стоит при всех доставать пейджер и считывать сообщение, лучше всего сделать отвлекающий маневр.

Он несколько виновато улыбнулся, словно извинялся за причиненное беспокойство, демонстративно отодвинул манжету и сделал вид, будто отключает функцию будильника на часах, мол, дело у меня назначено на это время.

Заместитель директора понимающе, хотя и неодобрительно, кивнул.

– Извините, встреча, которую отменить не могу.

– Идите.

Потапчук отодвинул стул и, как человек, не привыкший врать, постарался ни с кем не встретиться взглядом. Когда Федор Филиппович закрыл за собой дверь начальственного кабинета и оказался один в коридоре, он тут же расстегнул пиджак и снял с пояса пейджер.

Сообщение было коротким, составленным в стиле Глеба Сиверова:

"На второй день жду вас у себя после обеда.

Есть новые поступления и деловые предложения.

Прихватите накладные и платежки за рекламу".

Не удержавшись, генерал улыбнулся. Сообщение звучало так, словно один бизнесмен назначал другому полу деловую-полудружескую встречу. На второй день – это выходило сегодня.

«Значит, уже ждет».

Потапчук зашел к себе в кабинет, чтобы взять часть сводки происшествий, в которой говорилось о гибели электрика Кузьменкова в гостинице «Заря», и присланные по факсу милицейские протоколы. Федор Филиппович был немного зол на Глеба за то, что тот, не посоветовавшись с ним, отправился в Питер. А ведь вполне могло оказаться, что в гостинице ведется наблюдение, что все прибывающие подвергаются тщательной проверке, а их номера обыскиваются.

С потертым портфелем в руке, пешком, генерал покинул управление.

Сегодня на эскалатор в метро он ступил увереннее.

"Это умение не забывается, – подумал Потапчук, – как умение плавать и ездить на велосипеде.

Можешь не делать этого десятки лет, а потом раз – и сразу же все восстановилось".

Он шагнул влево и резво побежал вниз по эскалатору, что-то насвистывая. Уже оказавшись в поезде, генерал усмехнулся: даже если бы кто-то и следил за ним, он все равно не успел бы вскочить в вагон: Федор Филиппович проскользнул почти в закрытые двери.

* * *

Глеб Сиверов, утомленный бессонной ночью, сидел в мягком потертом кресле, закинув ноги на край стола. Большие, несколько старомодные наушники охватывали голову. Витой провод тянулся к музыкальному центру. Оперу Вагнера «Валькирия» Глеб знал наизусть. Наверное, приди ему в голову такая блажь, он смог бы по памяти записать ноты вокальных партий.

В правой руке он держал пульт и временами, словно проверяя себя, убирал звук, а сам в это время продолжал напевать. Секунд через десять возвращал звук, и, если расхождение оказывалось больше, чем в одну шестнадцатую, недовольно морщился.

«Одну тридцать вторую еще можно себе простить, но шестнадцатую – это слишком!»

Продолжая слушать и напевать, Сиверов скользил взглядом по мансарде. Уже несколько лет она принадлежала ему, и ни разу он не отступил от железного правила: когда уходишь хоть ненадолго, хоть на полчаса, оставляй все так, чтобы нельзя было понять, кто занимает эту мансарду. Испачканный краской фанерный подиум, застеленный холстом, коллекция компакт-дисков с классической музыкой, половину из которых составлял Вагнер, этюдник на треноге с открытой крышкой, старый мольберт, офорты под стеклом в тонких металлических рамках, стопки газет и журналов на полке, перебирая которые никогда не догадаешься, чем на самом деле занимается владелец мансарды. Среди них можно было найти номера «Совершенно секретно», и «Московского комсомольца», и «Биржевых ведомостей», и «Литературной газеты». Попадались здесь и газетенки фашистского толка, и самые что ни на есть демократические.

Не было лишь газет по компьютерному делу, хотя Глеб, после того как познакомился с юным хакером Борей Элькиндом, понял, что раньше обольщался на свой счет и что владеет он компьютером не так виртуозно, как пистолетом или автомобилем. Литература по программированию и системные компакт-диски в мастерской имелись, но не на виду. Они, как и сам компьютер, как и коллекция оружия, находились в потайной комнате, железную дверь которой маскировали полки с книгами. Комнатка эта, не имевшая окон, была так умело размещена между санблоком, подобием кухни и самой мастерской, что обнаружить ее можно было лишь тщательно измерив все помещения и составив их план на листе бумаги. Только тогда стало бы понятно, что в мастерской есть еще одно небольшое помещение.

Вероятность того, что кто-то наведается в мансарду в его отсутствие, была минимальной, о ее существовании знали только Потапчук и сам Сиверов. Но Глеб взял за правило каждый раз делать специальные метки. Иногда это был едва заметный волосок, приклеенный одним концом к дверной коробке, другим – к полотну. И если дверь открывалась, волосок оказывался отклеенным. Меткой могли быть и несколько крупинок табака, специально положенных на записную книжку, оставленную на журнальном столике. Записная книжка – пер вое, что привлечет незнакомца, пришедшего с обыском: там информация, телефонные номера, адреса.