Святое возмездие - Михаил Серегин

– Исмаил Маратович и Михаил Иванович, у меня в нынешней ситуации к вам только одна просьба: не вмешиваться в политические события. Оставьте кесарево кесарю…

Отец Василий мысленно зааплодировал – похоже, глава начал читать Священное Писание. Иначе с чего бы такая грамотность?

– Да я и не вмешиваюсь, – пробурчал мулла.

– А как ваш поклеп на меня расценивать? – ехидно наклонил голову Щеглов. – Как розыгрыш? Или как неумные понты? Что значит «глава администрации преследует наших мусульман по религиозному и этническому признакам»? Это ведь ваши слова! Ась?

Исмаил густо покраснел – не от смущения, от злости.

– Я за каждое свое слово готов ответить, – процедил он.

– Это правильно. За базар отвечать надо! – не выдержал-таки, употребил привычное слово Щеглов. – Но я хочу другого: чтобы вы в ближайшее время обошлись без стрельбы, угонов, пикетов, жалоб в секретариат президента и прочих противоправных действий! Договорились?

Публика сдержанно хохотнула. До сего момента жалоба в секретариат противоправным действием не считалась. Щеглов и сам почувствовал, что сказал что-то не то, но что именно, не сообразил, и поэтому разнервничался еще больше.

– Стучать вы мастера, а как дело делать, так мне одному приходится отдуваться!

– Кстати, вас, батюшка, это тоже касается! – внезапно поддержал главу района Карнаухов. – Я бы даже сказал, в первую очередь касается.

– Поясните вашу мысль, Олег Николаевич, – смиренно попросил отец Василий. – А то все меня в чем-то обвиняют, а как начнешь конкретно спрашивать, ничего нет!

– Не прикидывайтесь младенцем, ваше благословение, – рассерженно заерзал на стуле чекист. – Вы думаете, я не понимаю ничего! И что угон бронетехники место имел, и что заявление Василия Петровича – полная липа. Вы думаете, я ничего не вижу?! Что вы из меня дурака делаете?!

Все-таки Олег Николаевич напрасно помянул прошлое, пусть и недалекое. Потому что Исмаил внезапно вскипел и приподнялся над столом.

– Никто из вас дурака не делает, – четко выговаривая слова, произнес он. – Вы сами с себя и штаны сняли, и в позицию встали, а потом еще на кого-то обижаетесь!

Кто-то истерически рассмеялся, но остальная публика ошарашенно стихла. Такого откровенного бунта против главного чекиста района не помнили даже старожилы аппарата. Отец Василий пихнул Исмаила ногой под столом, хватит, мол, не встревай, и мулла, все еще полыхая гневом, сел.

Карнаухов понял, что перегнул палку, и отстраненно пожевал губами. Умный, в общем, мужик, он умел брать себя в руки, если надо.

– Надеюсь, что все высказались, – заторопился Щеглов. – Всем спасибо.

Народ растерянно задвигал стульями и, стараясь не встретиться глазами со схлопотавшим плюху Карнауховым, заторопился к выходу.

* * *

А буквально через час отец Василий узнал и точку зрения народа.

– Говорят, что Сом хочет своего человека над военными складами поставить! – затараторил встретивший священника на ступенях храма многознающий диакон Алексий. – Представляете?! Поэтому и братва ихняя в пикете стояла!

– Да что ты?!

– Ага! И еще говорят, теперь камуфляжка на рынке вдвое в цене повысится!

– С какой это стати? – не понял отец Василий.

– Из-за пикета! Говорят, ихний командир разозлился, да так и сказал: если, мол, местные такие дураки, что против меня бунтуют, значит, будут за каждую камуфляжку вдвое больше платить!

– Ты же сам только что сказал, что это все сомовская группировка виновата, – поймал Алексия на слове священник. – При чем же здесь народ?

– А-а! До вас, ваше благословение, ничего не доходит! – расстроенно махнул рукой диакон и побежал по своим делам.

Отношения Усть-Кудеяра и расположенной неподалеку воинской части были особенными. Можно сказать, полюбовными. Как только вступили в силу рыночные отношения, на местном базаре начали регулярно появляться то серые солдатские валенки, то светло-зеленые, еще старого образца, бушлаты, то комплекты прорезиненной химзащиты. Рыбаки брали эти товары весьма охотно – и цена невелика, и качество приличное, военное. А уж в сапогах с армейских складов и вовсе ходила половина города. Не на выход, разумеется, так, во двор да по хозяйству.

А когда началась чеченская военная кампания, и вовсе наступила полная лафа. Бог знает, как все это Брыкалов списывал, но факт оставался фактом – военных товаров стало хоть завались. Возможно, оттого и проваливался Антон Свиристелкин на каждых выборах – очень уж подводила Антошу его откровенно антимилитаристская позиция. Все норовил Свиристелкин как-нибудь да ущемить интересы военных. А уж обыватель-то знал, кто в Усть-Кудеяре истинные благодетели. На ком все держится…

Священник отправился домой. Очень хотелось есть, да и по Мишаньке с Олюшкой соскучился.

– Скучно парню в женской компании! – говорила Олюшка. – Отца не видит…

– Ничего, подрастет, буду с ним на рыбалку ходить, – искренне веря в то, что говорит, обещал священник.

– Ой! Слышали мы эти байки! – смеялась жена. – Ты вон даже зарядку бросил делать, а ведь, было дело, аж восемь раз подтягивался.

Отец Василий смущенно оглядывал свое все более выпирающее брюшко и смущенно признавал, что да, зарядка – занятие полезное, и надо бы снова взяться за себя.

За такими мыслями священник и не заметил, как добрался до дому, и здесь его ждал очередной сюрприз.

– А у нас деньги пропали, – сделала комическое выражение лица жена.

– Много? – озадачился отец Василий.

– Все полторы тысячи, что ты мне на хозяйство оставил.

– Из подзеркальника?

– Ага.

Священник вздохнул. Переспрашивать, а не переложила ли жена деньги в другое место, было бессмысленно – за два с лишним года совместной жизни отец Василий неоднократно убеждался, что Ольга никогда ничего не забывает и абсолютно точно знает, где что лежит.

– Ладно, моя вина, – вздохнул он и полез в бумажник – доставать следующие полторы тысячи.

Он понимал, что денежки умыкнули бомжи Петя и Марина. Недаром они так раненько поднялись и так быстренько свалили. Нужно очень долго голодать и получать от жизни одни тычки, чтобы опуститься до столь постыдной кражи в доме своего благодетеля.

Время от времени отец Василий сталкивался с подобной неблагодарностью, но относился к этому философски, прекрасно понимая, что, если он будет расстраиваться и, следуя ветхозаветной традиции, отвечать ударом на удар, он, возможно, и вернет утраченное, но потеряет нечто куда как более ценное. И веру в конечную справедливость, да и самого себя, такого, как есть, – не мелочного и достаточно сильного, чтобы продолжать идти дальше, не обращая внимания на помехи. И чтобы изменить это его отношение к жизни, должно было случиться что-то действительно неординарное и на самом деле непереносимое.