«Сирены» атакуют - Дмитрий Черкасов

Вроде ничего особенного, но прежде такого не случалось. Это было инициативное действие – настолько невероятное, что Месснер удивился бы меньше, возникни перед ним рассвирепевший ангел с крыльями. Как посмело это придурковатое двуногое подняться без спроса?

Двуногое вдруг вскинуло руки, сорвало брус и что было мочи врезало Месснеру по голове.

Фуражка полетела на пол. Удар был не слишком силен, и Месснер больше оторопел, чем пострадал физически. Он даже опустил пистолет, хотя и не выронил его; он отступил назад и хватал воздух ртом.

Второе двуногое тоже вскочило на ноги.

– Давай мне! – пронзительно закричало оно, обнаруживая способность к членораздельной речи.

Штурмбанфюрер вскинул оружие вновь, но брус уже находился в руках Красавчика. Соломон был не сильнее Сережки, но зато хладнокровнее. Брус опустился на руку Месснера, и пистолет выпал; второй удар по голове оказался значительно крепче первого. Месснер упал, в глазах у него потемнело, к горлу подступила тошнота.

Он попытался дотянуться до пистолета, но последний удар оборвал его связь с действительностью. Хрустнула кость, ручьем хлынула кровь, марая белоснежный воротничок.

– Гад! Гад! – только и знал, что выкрикивать, Сережка. Он исступленно топтался на месте и был вне себя, тогда как Соломон выказывал поразительную собранность и деловитость.

– Не стой столбом, кретин! Ищи ключи!

Плохо соображая своим умом, но исправно повинуясь командам товарища, Остапенко присел на корточки, запустил руки в карманы Месснера.

– Здесь ничего нет, – пробормотал он в отчаянии.

Глаза Красавчика сузились.

– Он, сволочь, не собирался нас расковывать... можно было и догадаться. Давай сюда пистолет.

Сережка автоматически, как в полусне, протянул ему оружие.

– Натяни мне цепь! И отвернись... Хотя нет, не трогай ничего, я сам отойду и натяну...

Остапенко повиновался. Соломон нажимал на спуск, но ничего не происходило. Красавчик выругался.

– Тут же предохранитель! Как он снимается, холера?

Сережка беспомощно смотрел на него и не знал, что делать. Соломон, впрочем, и не надеялся на него. Он вертел пистолет в руках и был осторожен, стараясь не направлять ствол ни на себя, ни на товарища. Вертел, пока не раздался приглушенный щелчок.

– Отверни рожу!..

Прогремел выстрел, и Красавчик взвыл. Цепь разлетелась надвое, и у Сережки зазвенело в ушах. Соломон страдальчески морщился от боли в ноге.

– Порядок! Давай теперь ты... натяни ее!

Остапенко отошел, сколько позволяла его цепь. Соломон приставил пистолет к среднему звену и выстрелил вновь.

– А теперь деру отсюда!

– Мы же голые, ты забыл?

– Да и черт с ним...

Красавчик замялся, оценивающе глядя на распростертого Месснера.

– Возьмем его шмотки...

Давно привыкший ко всему, Сережка Остапенко вдруг испытал отвращение. Ему ни разу не было противно – ни в лагере, ни в лазаретах, хотя поводов был избыток, а теперь вдруг стало.

Соломон принюхался:

– Чего ты ждешь? Он даже не обделался...

Красавчик с трудом перевернул тело Месснера на спину, начал расстегивать черный китель.

– Помогай, стягивай портки... Брезгуешь – я надену исподнее, мне плевать.

Вскоре они кое-как оделись; все болталось на них, как на вешалке, и выглядело бы уморительно, если бы не лица ребят. Красавчик оделся в рубашку и белье, Сережка напялил прямо на голое тело брюки и китель.

Фуражку не тронули.

Они осторожно приоткрыли дверь, выглянули, на цыпочках вышли. Оборванные цепи предательски позвякивали и волочились по полу. Вокруг стояла тишина. Соломон поднял пистолет:

– Если кто сунется, я выстрелю, а ты хоронись...

Но он не выстрелил, потому что противогазная харя нарисовалась внезапно, и оба растерялись. В следующее мгновение обоих уже крепко держали сильные руки.

«Ну, вот и все», – промелькнуло в голове у Сережки.

Красавчик извивался, пытаясь укусить прорезиненное чудовище за руку.

– Тихо, звереныш, – ответила маска на чистом русском языке. И на всякий случай добавила: – Ферштейн?

Ребята обмякли. Они прекратили сопротивляться и дали вывести себя на верхнюю палубу, где от яркого дневного света стало больно глазам, а свежий воздух вынудил задохнуться и вызвал кашель. Кричали чайки, вернувшиеся, едва лишь закончилась бомбардировка.

Палуба была заполнена советскими моряками; немецкий экипаж, сгрудившись в унылое стадо, маячил в отдалении. На небольшом удалении от эсминца монолитом стояла черная подводная лодка.