Снайпер - Павел Яковенко

В пустой аудитории, за преподавательским столом, друг напротив друга, сидели двое. Один, невысокий, крепко сбитый, темноволосый парень, вся фигура которого выражала безграничное отчаяние, и женщина неопределенного возраста, горбоносая, осветленная, и накрашенная как кукла.

— Элла Эмильевна! Может быть, все-таки поставите мне «троечку», а?

— Извини, Куценко, я от своих слов не отступаю. Философию ты не знаешь — она не для твоей головы. И не узнаешь никогда. Ты вполне заслуживаешь «двойки» — это тебе подтвердит любой преподаватель. Но только чтобы дать тебе возможность учиться дальше, я прошу скромную сумму в двести долларов.

Саша не поднимал глаза, он боялся, что философичка прочтет в них все, что он о ней думает. Ему и так хватало неприятностей.

— Вы два раза пытались сдать экзамен: результаты удручающие — сами знаете. А двести долларов, — она бросила быстрый взгляд на дверь, — нормальная для нашего института, и особенно для экономического факультета, такса.

— Ну нет у меня таких денег. И у родителей нет. Где я их возьму?

— Это твои проблемы. Раньше надо было думать. А теперь извини, у меня свои дела!

Элла Эмильевна элегантно поднялась с мягкого стула, подхватила дамскую сумочку, и почти торжественно выплыла из кабинета. Саша с ненавистью посмотрел ей вслед.

— Сука!

Студент уперся ладонью в лоб, барабаня пальцами левой руки по столу, и задумался. А подумать было о чем. Назревала катастрофа. Первая сессия на втором курсе горела синим пламенем.

— И надо же было пройти «вышку», чтобы сгореть на философии!

Он чуть улыбнулся, вспомнив, сколько сил ушло на весеннюю сдачу высшей математики, на которой сгорела пятая часть курса, а он прошел хоть и не без труда, но четко, не дав никому усомниться в своем праве на дальнейшую учебу. Но тут же его лицо опять приняло мрачное выражение: барабань — не барабань пальцами, а решения нет. По крайней мере, он его не находит.

Вся эта сложная ситуация выросла из одного мелкого происшествия, как оно казалось поначалу. Но, сами знаете, обычно крупные неприятности начинаются с пустяков, например, капитальный ремонт двигателя — с легкого, едва заметного стука; так и здесь, начало было мелким и нелепым.

Перед первым семинаром по философии на втором курсе был обед. Саша, Слава и Леха в полупустой студенческой столовой употребляли пиво. Немного, по бутылке на брата, но пиво было крепкое, и на семинар они появились уже, как говорится, под хмельком.

Элла Эмильевна запоздала, вошла в аудиторию запыхавшись, но, усевшись за стол, тут же чутко повела носом, оглядела внимательно студентов, хотя ничего не сказала.

— Вот это нюх! — восторженно прошептал Леха, наклонившись к Сашиному уху.

— Ага!

На первом же занятии философичка завела речь о главной проблеме философии — конфликте материализма и идеализма. Однако студенты в это время пошли уже разговорчивые, поболтать на отвлеченные темы любили, диспут быстро ушел в другие плоскости. И надо же было Саше ляпнуть вслух о главной проблеме современности — наличии жидомасонского заговора. Другие болтуны заспорили с ним; молодежь в выражениях не стеснялась; и как-то никто не заметил, что Элла Эмильевна давно молчит. К сожалению, Саша заметил это последним; и пока умолкавшие по очереди однокурсники затыкались, он по-прежнему выдвигал какие-то доводы против евреев: хотя, на самом деле, никаких чувств по отношению к ним он просто не имел. Но спор есть спор, а оставаться побежденным Саша терпеть не мог, тем более, что в голове играло пиво.

Он даже обрадовался, что последнее слово осталось за ним, но моментально осекся, когда увидел, КАК смотрит на него философичка.

— Это был очень интересный диспут, — сказала она, собрала бумаги и вышла. Причем до окончания пары оставалось еще двадцать минут.

— Ну, ты влип, лопух! — заржал Дима Носко — длинный, худой и горбоносый. — Она же из этих. Из этих самых!

— Да?..

Внезапно однокурсники развеселились: им подарили целых двадцать минут. Они моментально забыли о возникшей Сашиной проблеме, и предались занятиям, интересовавшим их значительно более. Один только Саша остался сидеть за партой, и думать: во что же он все-таки влип?