Наследство из преисподней - Виталий Гладкий

Вора, который ковырялся в замке второй двери, вспугнула соседка. Похоже, унося ноги подобру-поздорову, он испытывал облегчение – замки оказались ему не по зубам. А значит, его уязвленная профессиональная гордость не потерпела чрезмерного урона.

Я же в свою очередь мог похвалить себя за нечаянную предусмотрительность. Ведь вор мог умыкнуть главное мое достояние, о котором я никому не говорил и никогда не показывал – саблю дамасской стали с изогнутым клинком, выкованную великолепным мастером своего дела в шестнадцатом веке. Она была единственным воинским трофеем, вывезенным мною из Афганистана.

Сабля была моим талисманом. Однажды она спасла мне жизнь.

Я прикрывал отход своих товарищей, забаррикадировавшись в убогой мазанке на окраине кишлака, название которого мне так и не довелось узнать. Мой боезапас уже подходил к концу, и я считал каждый выстрел, чтобы последний патрон оставить для себя, когда меня забросали гранатами.

На какое-то время я потерял сознание – скорее от контузии, нежели из-за ран, оказавшихся на поверку осколочными царапинами. А когда очнулся, то оказался в окружении злых и потных бородачей, готовых немедленно сделать мне секир башка, притом в особо жестокой и изощренной форме – как это умеют делать только мусульманские фанатики.

Сабля лежала подо мной. Я нашел ее в этой же мазанке, когда готовил себе баррикаду. Чтобы заложить окна, я разрушил лежанку из дикого камня, и там, в углублении, завернутое в порядком истлевшую парчу, и лежало это древнее сокровище, заключенное в богатые ножны, украшенные бирюзой.

Уж не знаю, зачем я достал ее из тайника. В эти последние минуты моей жизни (я знал, на что шел и не питал никаких иллюзий насчет своего будущего) сабля была нужна мне как зайцу стоп-сигнал.

Достал, скорее всего, по причине совершенно прозаической – я всегда был неравнодушен к древностям, в особенности к холодному оружию. А поэтому сразу определил, что сабля – раритет и что ей просто нет цены.

Если загнать даже самого паршивого кота в угол, он становится смертельно опасным зверем. Так случилось и со мной.

Завидев меня, окровавленного и беспомощного, на полу глинобитном мазанки, душманы утратили бдительность и опустили оружие. Этого мгновения мне вполне хватило, чтобы осознать, где я, что происходит и как действовать дальше.

Я вскочил на ноги, уже сжимая обнаженную саблю в руках. Меня поразило мгновенное безумие, и какое-то время в мазанке были слышны лишь дикие нечеловеческие вопли – как мои, так и "духов" – и свист клинка.

Я сражался на ограниченном пространстве словно берсерк, нимало не заботясь о полученных мною ранах и не испытывая боли.

Никогда бы не поверил, что кровавая схватка не на жизнь, а насмерть, может приносить радостное упоение.

Это было упоение отрешенности – когда душа покинула свое узилище и радуется, увидев новый, прекрасный мир, а почти бесчувственное к боли тело все еще продолжает выполнять свои функции. Так иногда бывает во сне или во время клинической смерти.

Я совершенно не думал, что мне делать и как работать клинком. Сабля порхала сама, как ласточка. Она была настолько остра, что любое мое движение наносило врагам страшные раны.

Не знаю, сколько длилась эта безумная мясорубка – может, минуту, может, две, а возможно и считанные секунды.

Когда ко мне вернулись память и способность хоть что-то соображать, мои противники были мертвы, а я все еще по-волчьи скалил зубы и рычал, как затравленный зверь. Я дошел до такого состояния, что готов был, как японский самурай, вырвать и сожрать печень врага…

Я оказался в расположение полка на рассвете; меня уже не ждали. Как я ухитрился пройти ночью маршрут, на котором и в светлое время суток можно было запросто поломать все кости, одному Богу известно. Это было сродни чуду.

С той поры я с саблей не расставался. По крайней мере, надолго…

Короче говоря, когда почтальон принес мне пакет с бумагами, в которых говорилось о наследстве, я пребывал в состоянии черной меланхолии и на хорошем подпитии. Сначала я подумал, что это чья-нибудь глупая злая шутка и в раздражении зашвырнул бумаги куда подальше.

И только утром следующего дня, протрезвившись, я вдруг вспомнил, откуда мне известно имя и фамилия человека, завещавшего мне свое имущество.

Вспомнил и сразу же остекленел; то есть, стал трезвым, как стеклышко, хотя за минуту до этого меня еще шатало, а в пасмурной голове играл африканский оркестр, сплошь состоявший из барабанов и трещоток.

Зяма Чиблошкин! Друг моей юности, который впоследствии стал моим злейшим врагом. Нет, не может этого быть!

Я встал на карачки и ползал по квартире с полчаса, пока не отыскал пропажу. Оказывается, пакет с копией завещания завалился за софу, где и пребывал все это время, мирно соседствуя с домашними тапочками (которые я потерял полгода назад), лифчиком моей последней пассии (а может, и какой-нибудь из моих прежних подружек), грязными носками, дамским носовым платком с вышитыми инициалами (мне они ни о чем не напоминали, как я ни напрягал свои мозговые извилины), начатой пачкой сигарет "мальборо" и еще каким-то хламом, обросшим пушистой пылью.

Сигареты пришлись очень кстати, и прежде чем приступить к детальному изучению документов, я высмолил две штуки и выпил большую чашку крепкого кофе, стараясь привести себя в состояние, совместимое с нормальной мыслительной деятельностью. Затем я начал читать бумаги.

Это был сущий бред – в моем понятии. Согласно завещанию, мне досталась пятикомнатная квартира в центре города со всей начинкой, двухэтажная дача с участком в два гектара и "конюшня", в которой рыли землю резиновыми копытами пятисотый "мерс", новенькая "ауди" и "волжанка". Не хило… мать твою!

Я перечитал бумаги пять или шесть раз, едва не по складам. Все необходимые подписи и печати были на нужных местах, пакет пришел от солидной конторы, вручили мне его под расписку… В общем, по идее, розыгрышем здесь даже не пахло.

Тогда что это? А может, я нахожусь в алкогольном бредовом забытьи после приличной дозы и меня посетили кошмарные видения?

Я подошел на нетвердых ногах к зеркалу и долго смотрел на себя тупым мутным взглядом законченного идиота. И пришел к выводу, что крупный широкоплечий мужчина с мятой похмельной физиономией неприятного красно-синюшного цвета, мешками под глазами и недельной щетиной на подбородке никак не тянет на графа Монте-Кристо, которому привалила удача в виде клада.

Но и на сон мое состояние как будто не было похожим…

Для того, чтобы в этом удостовериться окончательно, я сначала покривлялся немного, а затем дал себе ладонью пару раз по мордам. Убедившись, что это больно, я в полном отчаянии отправился в ванную, где побрился и принял контрастный душ.

Но даже после водных процедур я все равно ничего не соображал. Зяма Чиблошкин – мой благодетель?

Чтоб я сдох! Легче было поверить в прилет марсиан на землю или в апокалипсис на следующей неделе, нежели в завещание о моем вступлении в наследство, оставленное безвременно усопшим Зямой.