Контрольная молитва - Михаил Серегин

Отец Василий задумался, но этот аргумент опровергнуть было трудно. Действительно, вряд ли министр внезапно возжелал духовного просветления – не тот человек. Скорее всего, хотел показать, что и он не чужд высшим «понятиям».

«Горе вам, лицемеры, – вспомнил священник, – что уподобляетесь гробам окрашенным! Снаружи кажетесь красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты. Хотите выглядеть праведными, а внутри исполнены лицемерия и беззакония!»

– Не знаю я, что Козелков думал делать в храме Божием, – честно признался отец Василий. – Это только его касается и Бога. Но только логика у вас все равно странная. Как вы могли Мамаю поверить? Что, неужто не знали, с кем дело имеете?

– Мы и не верили, – откликнулся бандит. – Сначала… Но тренькал он складно. Да и ребята, когда вышли, подтвердили… вон, и Шнобель то же самое сказал.

Все стало понятно. Чтобы не отвечать за провал, и Тихон, и вся его братва кинулись подтверждать версию перетрусившего Мамая, и теперь поп для них для всех – мусор из мусоров…

– Говнюк ты, Шнобель! – ругнулся священник. – Да и все вы, вместе взятые!

– Ты волну не гони, поп! – заступился за товарища второй. – Как ни крути, а все равно в оконцовке вышло, что братва права. Мы повязаны, Козелков себе дальше едет. И ты хочешь сказать, что ты – не мент?!

Их было не переубедить.

– И все-таки я не понимаю, – вздохнул он. – Ведь Мамай сорваться хотел, раз его пришлось с милицией искать. Ведь так?

Парни промолчали.

– Так какого, извините меня, хрена вторая бригада приехала? Только не говорите мне, что это все Мамай организовал.

– А если мы все расскажем, ты нас отпустишь? – возобновил торг налетчик.

– Нет, – честно признался священник. – Вы попались. Поймите это и смиритесь.

– Это ты попал, поп! – дурным голосом заорал бандит. – Ты что, так до сих пор никуда не въехал?!

– Куда я должен был въехать?

– Да тебя свои сдали! – засмеялся бандит. – Они Тихону прямо в камеру «соты» принесли, чтобы он шефу в Москву позвонить смог!

– Ну и что? – не сдавался священник, мало ли продажных ментов, неужто из-за этого надо всю систему хаять?!

– А потом отпустили! – мстительно добавил парень. – Тебя свои сдали, мусор поганый! И еще раз сдадут!

– Но почему?!

– Да потому, что ты тупой, блин! – то ли заплакал, то ли засмеялся бандит. – Все! Больше ничего не скажу! Хоть сдавай, хоть что хочешь делай!

Священник кинул в угол уже безопасную для людей взрывчатку и вышел на палубу. В какой-то момент он пожалел, что не спросил, кто организатор всего этого действа, но потом подумал, что вряд ли эта шушера что-нибудь знает. Максимум, кого они сдадут, – исполнителя… А исполнителем, так сказать, «подрядчиком» мог быть кто угодно…

Теплоход уже отошел от островов на довольно приличное расстояние, и ему стало ясно, что ехать теперь придется до самого конца. Возле борта стоял с сигаретой один из охранников Козелкова.

– Там, в каптерке, лежат двое, – подошел к нему отец Василий. – И взрывчатка. Возьмите их, они по вашей части.

Охранник как-то странно глянул на священнослужителя, выкинул сигарету за борт и торопливо двинулся в сторону каптерки. Отец Василий прошел на корму и сел за свободный столик.

Где-то там, внизу, спрятавшись с перепугу в самый дальний угол теплохода, закрывшись телохранителями и оружием, сидел министр Козелков, умудрившийся сам посадить себя в самую жестокую тюрьму, какую только можно измыслить, – в тюрьму собственного страха.

«Он ведь даже жить боится, – подумал священник. – Не то чтобы предстать перед Всевышним». Но ему не было жаль министра, Козелков уже достаточно зрел, чтобы понимать, что делает, а вот эти…

– Будьте добры водочки, – попросил он официантку. – Граммов двести пятьдесят. «Сколько их вокруг, этих почти потерянных для Господа душ!»

В общем-то, для него все закончилось, и можно было со спокойной совестью продолжать жить тем, что по-настоящему имело смысл; думать, любить, пытаться понять, помогать, наконец.

Рядом куражились молоденькие бизнесмены со своими такими же молоденькими и туго упакованными подругами.

– Джон! – пьяно кричала чья-то подруга. – Ну где же ты, Джон! Отстань, дурак! – походя стряхнула она с себя чьи-то чужие, такие же пьяные руки и, покачиваясь, продолжила поиски.

Почему Джон, было совершенно непонятно, как было непонятно и то, зачем это все. Зачем этот пьяный бессмысленный многочасовой вояж по величайшей из рек мира? Зачем этот избыток круто оплаченного валютой куража? Зачем?

Молодость? Но молодость может быть счастлива и самой собой.

Деньги? Пожалуй… Этакий всемогущий зеленый протез счастья, полиграфический суррогат силы. Взять им можно что угодно, и только самую малость они не могут дать – с ними ничего нельзя почувствовать. Но разве можно понять этот их недостаток, если не знаешь, что такое чувство?

– Бажен! – орал кто-то почти в самое ухо. – Бажен! Где ты!

– Сейчас иду! – оторвался было от борта Бажен, но его тошнило от выпитого, и он просто боялся отойти от борта слишком далеко.

– Нет, ну ты чего! Чего ты там застрял?!

– Сейчас! – вполголоса механически повторял Бажен, не в силах отойти от борта даже на метр.

Отец Василий смотрел на растянувшееся во времени и пространстве застолье и жалел этих совсем молодых ребят, не ведающих самых простых, самых фундаментальных истин и именно поэтому запутавшихся даже в собственных понятиях. Они еще были слишком молоды, чтобы отвечать перед людьми за весь тот беспредел, который сейчас творится, но перед совестью-то своей никогда не рано ответить! Неужели их устраивает мир, который они создают – прямо в этот миг?!

Официантка принесла графин и маленькую рюмочку, какой-то салат. Священник неторопливо наполнил рюмку, опрокинул содержимое внутрь, занюхал кустиком петрушки и посмотрел на линию горизонта. Даже такой эта страна была прекрасна.

«Отче! – попросил он. – Прости нам всем, ибо не ведаем, что творим! А паче прочих раба Твоего недостойного, меня…»