Разборки дезертиров - Сергей Зверев

– А-а-а-а!!! – заорал дурным голосом урка. – Цапли убери, падлааааа!!!

– Кишкомот, хомутни его! – вякал из толчка корноухий, не способный выбраться без посторонней помощи. Но Кишкомот при всем желании не мог схватить меня за горло. Побоище выглядело почти показательно. Отвешивая удары, я распалялся, как закипающий чайник. Обеспечивая губатому инвалидность, мощным пинком послал его прыщавым фуфлыжником в стену, а когда раздался треск ломающихся хрящей, переключился на Кишкомота. Два удара в перекошенную харю – уркаган начал отфыркиваться, как-то «инерционно» замахал ручищами. Один удар я по глупой самоуверенности пропустил, челюсть загорелась, отчего я рассвирепел вообще, что и обеспечило незавидную участь всей троице. Нокаутирующий в переносицу, громила зашатался, хватая воображаемые поручни, блеванул на драную майку, но умудрился не упасть. Стоял, качался, словно метроном. Второй удар опрокинул навзничь – исторгающая пузыри голова зависла над благоуханием «цикория» – по соседству с корноухим.

– Тебе конец, падла… – захрипел губатый, привставая на одной ноге. Из разбитого носа текло, как из прорванной трубы.

Этого подонка я отправил в третье очко, сломав вторую руку. Затем, резонно полагая, что дерьмо надо спускать в унитаз, а при живых ублюдках мне все равно жизни не будет (как, впрочем, и при мертвых), взял за ноги Кишкомота, словно тачку с двумя ручками, загрузил по шею в дерьмо. Дышать, насколько понимаю, в дерьме проблематично. Кишкомот дважды взбрыкнул ногами и затих. Я направился к губатому и пинками утрамбовал его в дырку. Вечная память товарищу… Затем приблизился к корноухому, немного поразмыслил и спросил:

– А с тобой что прикажешь делать?

– Не трожь, сука… – Слезы, густые, крупные, блестящие, словно глицерин, используемый киношниками для выжимания слезы у актеров, потекли по сморщенной физиономии.

Лезть в дерьмо мне откровенно не хотелось. Я сразил его пяткой в челюсть – головешка дернулась и повисла. И мигом оборвалась с души ярость, явилось чувство простого человеческого удовлетворения плюс немного стыдливости (какой ты, на фиг, прокурор…). Отойдя в сторонку, я обозрел плоды своей деятельности, мысленно перекрестил заблудших. Надо же, в сортире замочил…

– Ну, все, Михаил Андреевич, – пробормотал я уныло. – Ты пуганый, в безоблачное счастье не веришь. Так радуйся же последним минутам жизни…

Последние минуты мне хотелось провести в комфорте. Я стянул с Кишкомота грубые армейские ботинки (не очень-то комфортно шлепать босиком), обулся. Вышел из сортира и побрел по пустынному проходу барака. Это не армия, заключил я наметанным глазом. В армейской казарме сохраняется подобие уставного порядка, и повсюду атрибуты, напоминающие, что дело труба. Зоной здесь также не пахло. На зоне убирают туалеты (уж уборщиков там хватает), и в спальных помещениях не разит нечистотами. Деревянные нары покрывали тощие соломенные тюфяки, от подушек одно название, личных вещей не наблюдалось, если не считать какое-то бомжачье рубище, развешенное на перекладинах.

Я вернулся в торец барака и осторожно приоткрыл окованную стальными пластинами дверь. Закатное солнце резануло по глазам. Три субъекта – крупнопятнистый камуфляж, рукава закатаны, небритые, автоматы-коротыши типа чешских (или китайских) «ZK» – терлись под крыльцом и упражнялись в ненормативном словообразовании. Я отпрянул. Чужака не заметили – раскатистый басистый хохот подтвердил догадку. Я снова прильнул к двери.

Из наблюдений за фрагментом антуража цельная картина не выстраивалась. Двор, усыпанный щебенкой, хозяйственные постройки в линию, забор в полтора человеческих роста – доски стесаны клиньями, в острие набиты гвозди, колючая проволока в три ряда. За оградой, где-то далеко – то ли холм с обрывистыми скатами, то ли склон ущелья: глина красного цвета, прореженная клочками флоры и криворукими соснами. Хищник парил в высоком небе…

Я прикрыл дверь и сделал второй виток по бараку. Лестница на чердак отсутствовала, окна плотно заделаны решетками, пожарный выход не продуман… Слабые надежды на спасение куда-то улетучились. Жить осталось с гулькин хрен – до той поры, пока троица у крыльца не наговорится и не решит проведать «смежников», обрабатывающих свежепоступившего…

Переборов брезгливость, я забрался на какие-то нары во втором от прохода ряду, вытянул ноги, закрыл глаза.

А очнулся, когда в барак толпой повалил народ…

Смотреть без содрогания на это живое месиво было невозможно. Существа в грязных хламидах, суррогаты человека, обросшие, серые, страшные, с трудом переставляя ноги, растекались по бараку. В крайней степени истощения, мужчины вперемешку с женщинами (совместное проживание?). Равнодушные глаза, неопределенный возраст, уродства… Такое ощущение, будто половина обитателей барака страдала хромосомными отклонениями. У одних были непомерно крупные головы, длинные, узкие лица, выпирающие надбровные дуги и подбородки, гигантские уши. У других – типичная ахондроплазия – нарушение роста костей: выдвинутые лбы, искривленные ноги, широченные кисти рук, которые почти не шевелятся – им приходилось наклонять туловища вперед, чтобы уменьшить боли в спине. У третьих – так называемый «синдром кошачьего вида»: крошечная голова, широко расставленные и скошенные глаза, нос с широким основанием, низко посаженные уши. Половина страдала лишаем – волосы торчали клочьями, кожа шелушилась, саднила. Опухоли, рубцы, пятна, вздутия…

Нормальных людей среди этих бедолаг было немного. Около трети. Они почти не выделялись. Не думаю, что уроды стали таковыми в жутковатом заведении. Хромосомные отклонения – штука врожденная, до взрослого состояния доживает каждый десятый, да и тех надолго не хватает. «Людей откуда-то свозят, – мелькнула пугающая мысль, – заставляют работать, не заботясь о том, как долго они протянут. Где-то восполняют…»

А стоило ли удивляться? Город Нерчинск в Читинской области знаменит, например, тем, что в XVIII веке туда ссылали больных сифилисом. Не уверен, что их там тщательно лечили…

Я мало смыслил в рабовладельческих отношениях. Два китайца прошмыгнули между рядами. Протащился полуслепой калека с ярко выраженным синдромом: голова вытянута, череп выпячен у основания, уши деформированы, указательный палец в сжатом кулаке перекрывает прочие пальцы, а большой палец просто отсутствует…

Он уселся на соседнюю кровать, тупо уставясь перед собой. Грешным делом я засмотрелся.

– Мужчина, угостите даму сигаретой, – скрипнуло над ухом.

– Пачку в вендиспансере забыл, – машинально отозвался я, поворачивая голову.

Сгусток тошноты подобрался к горлу. У этой «зазнобы» не просматривалось ярко выраженных физических отклонений, в лучшие времена она была нормальной теткой, но стала хуже ядерного гриба! Морщинистая блеклая особа с ввалившимися глазами и сосульками на голове. Худющая, как швабра, нос крючком, щеки впалые. Феерическая женщина…

– Боишься, хомут посажу? – скривилась баба. – Так тебе один хрен – все равно подохнешь, зато удовольствие обеспечу. Подумаешь, венерическое заболевание… А ты мужик смазливый, интересный, – дама пытливо обозрела мои разлегшиеся телеса. – Давно у нас таких не было…