Нефтяная бомба - Александр Афанасьев

Очнулся я на стуле.

Голова болела, болело и тело, возможно – сломаны ребра. Я вдохнул, закашлялся. Больно, но терпимо. Бывает и хуже. Руки стянуты за спиной пластиковыми наручниками, ноги привязаны к ножкам массивного, сваренного из арматуры стула. Я пошатался – к полу не приделан.

– Не дергайся…

Сказано было по-русски. Я пригляделся – ничего, только силуэт на фоне белой стены. Сидит. Здоровый, гад, и что-то в руках.

Неужели свои? Вырубили водилу, привезли меня сюда…

Куда?

– Не пырхайся, сказал. – Мгновенная реакция на мою попытку осмотреться.

Ого…

Слово «пырхайся» – чисто украинское, у нас в России так не говорят. Украина сейчас – отнюдь не на нашей стороне, чем больше мы ее пытаемся куда-то вовлечь, тем больше нас ненавидят. За тридцать почти лет – и во власти, и в силах безопасности – сложились вполне определенные кланы, для которых воссоединение с Россией смерти подобно. Они понимают, что воссоединение лишит их возможности творить, что они хотят, и более того – им придется отвечать за свои делишки. А они не такие безобидные. Секретным соглашением, заключенным на уровне СНГ, членам организации запрещается шпионить друг против друга. Но в украинском ГУР – Главном управлении разведки – существует секретный «Департамент Р», задача которого – разведывательная и подрывная деятельность против России. Почти все, кто в нем работают, – злостные русофобы и бандеровцы, больше половины отдела – либо имеют родственников, посаженных или уничтоженных за бандеровщину, либо и вовсе являются гражданами иностранных государств. В основном Канады и США – там большие общины бандеровцев, фашистских пособников, бежавших от справедливого возмездия, и некоторые из них вернулись на Украину после обретения ею независимости. Уже как сотрудники МИ-5 и ЦРУ. Это даже не при Ющенко началось – департамент существовал при Кучме. Видимо, как механизм контроля и одновременно – гарантия независимости Украины.

– Ты кто такой?

Здоровяк не отвечает. Проморгавшись, я вижу в его руках «узи», одну из новых моделей. Не слишком-то разумно использовать здесь израильский автомат, хотя это может быть иранская модель.

– Кто ты такой? – спрашиваю еще раз.

Здоровяк ничего не отвечает. Видимо, решил помолчать, от греха подальше. Башка как болит… И от этого накатывает тупая, нерассуждающая злость. И тошнит еще. Сотрясение, наверное, заработал, если не что похуже.

– Что, так и будем сидеть, а? Ты знаешь, кто я такой? Тебя потом из-под земли достанут!

Если вы попали в плен – оцените ситуацию. Конечно, если вы простой гражданский, за которым никто не стоит, лучше не говорить того, что говорю я, и не делать того, что делаю я. Для группировок, занимающихся похищениями людей, вы не более чем скот. Да, они хотят получить за вас выкуп, но если они придут в ярость, то убьют вас, не задумываясь. Потеря заложника для них в большинстве случаев ничего не значит – украдут еще.

Но в данном случае я порезал кого-то из них, и меня не убили. Сидят теперь и охраняют. Значит, я им нужен – именно я, и никто другой. В таком случае не лишним будет посеять в охранниках сомнения и страх, пока это возможно.

– Эй, ты знаешь, что в Ираке практикуется смертная казнь через повешение? Это если генерал Саидбек не прикажет переехать тебя машиной. Он борется с похитителями, и это ему порядком надоело. Поэтому он придумывает все новые и новые виды казни. Последняя – переехать человека машиной и бросить подыхать.

Молчит. Ну-ну, молчи…

– Есть возможность все решить. Ты слушаешь?

…

– Где мы находимся? Выпустишь меня – тебе ничего не будет, клянусь. Я даже дам тебе денег, и немало. Сто штук баксов – этого хватит, чтобы свалить отсюда.

Молчание. Идейный, видать. Зато где-то слышны шаги, почему-то не по бетону, а как по стали. Интересно, где все-таки мы?

Стук в дверь. Два-два, явно не простой. Мой страж подходит, смотрит в глазок. Потом с лязгом открывает засов – тут нет замков.

О… явление Христа народу…

Не кто иной, как Борек Юхмин, тот еще фрукт. Вроде как еврей – в России чистых евреев нет, все – вроде как. Имел честь родиться в одном городе со мной, и даже одно время ходить со мной в один класс одной и той же школы. Тогда эксперименты всякие были, классы тасовали, поэтому в одном классе мы были ровно три года. А потом встретились уже через несколько лет, когда оба закончили школу. Борек занимался каким-то там еврейским культурным центром, а я… Ну, неважно, чем я занимался. Повод банален до безобразия – одна дама сердца и двое претендентов на ее внимание. В итоге она не досталась ни одному из нас, а Борек сдернул в Израиль. Слабоват оказался – избил я его всего один раз, и без особых зверств. А время было недоброе. Мог и на паяльник посадить.

Интересно, помнит он об этом или нет? Наверняка помнит. Но – по приказу забыл, вон как скалится. Как родного увидал.

– Санек…

Я делаю недоуменную морду лица. Борек подходит ближе, сматывает полиэтилен с моей физиономии, дабы можно было пообщаться. Не вспотел, за дверью-то сидя? Ведь зуб даю – все два с лишним часа там сидел, выжидал. Мол, узнал, что такие беспределы творятся, и приехал. Ну-ну, родной, артистом ты всегда знатным был. Только я теперь не хуже – наверное, даже лучше. Потому что я профессионал теперь, а ты как был артистом погорелого театра, так им и остался.

– Ты о чем? – спрашиваю по-русски.

– Не узнал? Это ж я, Юхмин. 7«В» – ну?

– И чо с того? Мне теперь тебя в задницу поцеловать прикажешь? Над арабской мирной хатой гордо реет жид пархатый… Или этого бандеровца по правую руку от меня?

Еще добавляю матом – совсем уж нехорошо, здесь за то, что у нас используется для связки слов, могут без лишних слов на перо поставить. Борек начинает сбиваться с темпа, а тот товарищ, одесную от меня, порывается вскочить, но сдерживает себя, хоть и с трудом.