Под чужим именем - Валерий Горшков

Ботаник провел ладонями по лицу, словно прогоняя наваждение, опустил взгляд на погруженные в таз с водой Славины ноги.

– Как самочувствие?

– Уже нормально, – ответил Корсак. – Совсем не болит. Только порезы чешутся – сил нет.

– Это хорошо, что чешутся, – кивнул Леонид Иванович и чуть дернул уголком рта. – Если к вечеру температура не подскочит, заначит, обошлось без инфекции. Через три дня танцевать будешь. Я тебе говорю.

– Если доживу, – хмыкнул Ярослав и многозначительно посмотрел на Сомова.

– Куда ты денешься. – Сэнсэй встал, направился к стоящему в углу огромной комнаты комоду, выдвинул тяжелый нижний ящик, достал чистое полотенце и пару носков. Из другого ящика извлек стеклянную баночку с чем-то грязно-желтым. Положил все это на стол рядом с Славой.

– Вытирай свои копыта насухо, затем густо смажь подошвы мазью, надевай носки и – в кровать. До завтрашнего утра пусть ноги отдыхают.

– А в клозет как ходить?

– Ползком, на брюхе, – снова чуть ухмыльнулся Ботаник. Хотя глаза профессора оставались по-прежнему холодными. – Так уж и быть, принесу из сарая ведро. Ну, чего расселся? Не у тещи на блинах. Шевелись.

Быстро и аккуратно обработав порезанные стопы, Слава, привыкший всегда и во всем беспрекословно слушаться учителя, смазал ноги вонючей мазью неизвестного происхождения на медовой основе, натянул носки и, морщась и шипя, доковылял до кровати.

– Черт, совсем из головы вылетело, – выругался Сомов. – Ты, наверное, голодный?

– Да в общем… сожрал бы чего-нибудь, – признался Корсак, покосившись на стоящий на столе скромный завтрак сэнсэя– хлеб, сахар, масло и несколько вареных вкрутую яиц. – Иваныч… Ты не закончил. Так что там дальше было?

– Дальше… – глухо пробормотал профессор, нарезая хлеб. – Я три дня думал, как мне исхитриться и проникнуть в клуб Штольца. На четвертый придумал. Наведался в квартиру матери – она как всегда днем была в церкви, – забрал оттуда шкатулку, где она хранила все подаренные отцом за годы их совместной жизни ювелирные украшения – кольца, браслеты и прочие побрякушки, до которых она давно потеряла всякий интерес и держала исключительно на черный день, – отнес все это добро скупщику-армянину и битый час торговался, прежде чем продать. На вырученные деньги – а вышло что-то в районе третьей части той суммы, которую требовал Мао, – я купил себе шикарную одежду, обувь, дорогие сигареты и французский одеколон. Сходил в парикмахерскую, привел в порядок даже ногти, отполировав их до блеска. Без документов, за хороший магарыч, снял номер в престижной гостинице. Зашел в банк и часть рублей поменял на немецкие марки. А вечером завалился в один из ресторанов, где, как я краем уха слышал от сокурсника, в одной из задних комнат время от времени за закрытыми дверями играли в карты. Заказал себе хорошее вино, кучу всякой еды и стал поглядывать по сторонам в поисках человека, который смог бы оказаться мне полезен. Завсегдатаев кабака сразу можно определить, это просто… В тот вечер мне не повезло. Во второй – тоже. Зато в третий вечер, когда я уже начал сомневаться в правильности выбранной мною тактики, ко мне за столик неожиданно подсел заметно выпивший тип, представившийся Алексом, сотрудником судоходной компании «Севрюга», а на самом деле оказавшийся известным во Владике жуликом и альфонсом по прозвищу Марафет. Специализацией этого смазливого и болтливого хлыща были богатые одинокие дамочки, которых Марафет сначала клеил, затем охмурял, после укладывал в постель, а в завершение обдирал как липку и исчезал с прихваченными на долгую память ценностями. Я воспользовался своим знанием немецкого, представился торговым агентом из Гамбурга, сыном русской графини-эмигрантки и зажиточного бюргера, приехавшим в город с целью выяснения ситуации и возможности реализации перспективных деловых проектов. А попутно – чтобы отдохнуть душой и телом и, если вдруг выпадет шанс, сыграть в карты в приличном заведении, с надежными во всех отношениях людьми…

Сомов положил хлеб и вареные яйца на тарелку, подхватил кружку с чаем и отнес удобно устроившемуся на кровати Ярославу. Поставил рядом, на табуретку.

– И этот хмырь сразу купился, – жадно впиваясь зубами в намазанный маслом хлеб, предположил Корсак.