Двойной удар Слепого - Андрей Воронин

Стрелять в свои жертвы Мерцалов не любил – нет остроты ощущений. Другое дело действовать холодным оружием, когда чувствуешь трепет предсмертного человеческого ужаса, чувствуешь, как входит лезвие в теплую податливую плоть! И самое великое наслаждение – ощутить, как последний раз дрогнет сердце, выталкивая из нанесенной раны горячую кровь.

Приходилось то и дело заводить мотор и включать на полную мощность печку, чтобы прогреть салон. Руки Мерцалов берег больше, чем бережет скрипач или пианист. Он всегда носил самые дорогие и самые теплые перчатки. Во всех его зимних куртках и пальто имелись глубокие карманы, подбитые мехом. Он сидел, протянув руки к пластмассовой решеточке автомобильной печки, из которой тек теплый, навевавший воспоминания о лете, воздух.

Когда наступило одиннадцать часов вечера, Мерцалов вылез из машины, закрыл дверцу, забросил за плечи рюкзак и, застегнув крепления лыж, двинулся в дорогу. Он пересек шоссе и исчез в густой темноте леса.

По дороге Олег старался запомнить нужные ему для возвращения ориентиры. Их не так-то много найдешь в зимнем лесу, освещенном ущербной луной. Весело скрипел снег, душа Мерцалова ликовала.

Он любил подвергать свою жизнь опасности. Наверное, если бы не афганская война, у него была бы какая-нибудь рисковая профессия. Не был бы он инженером, управдомом или учителем физкультуры.

Теперь Мерцалов уже мало чем напоминал того неуклюжего мистера Слипина, каким его запомнили в отеле. Каждое его движение было выверенным и четким. Он скользил на лыжах так, что со стороны могло показаться, будто человек летит над снегом, лишь изредка касаясь палками верхушек сугробов.

Мерцалов выбежал на опушку леса рядом с «Пещерой». Полумесяц, взошедший над деревьями, заливал окрестности каким-то ртутным, неживым светом, в котором даже румянец на щеках казался трупными пятнами.

Мерцалов пошарил взглядом по второму этажу отеля.

«Так, где же окна Шарлотты?»

И тут же отыскал. В них пылал яркий свет. Олег даже увидел саму женщину – она стояла в ванной, не закрыв за собой дверь. Ловкими движениями Шарлотта подкрашивала ресницы. На ее обнаженной спине блестели капли воды.

«Только что приняла душ, сейчас наводит последний марафет перед свиданием. – Он взглянул на часы. Близилась половина двенадцатого. – Чистоплотная и пунктуальная, – усмехнулся Мерцалов, – то, что надо. Хорошая все-таки привычка у этих скандинавов – жить и ничего не прятать за занавесками. Но ничего, скоро и сюда доберутся наши „братки“. Идешь себе по улице, смотришь в окна: кто-то прячет денежки, кто-то ставит в сейф драгоценности и набирает код. Смотри, запоминай, бери – не хочу. Они живут, словно звери в заповеднике, и поверили, будто уже никогда и никто не откроет на них охоту. Но оголтелым браконьерам и дела нет, что перед ними граница, пересекают и привычек своих не меняют. То ли дело я! Действую аккуратно, интеллигентно, без хамства. Любое преступление может быть красивым, культурным. В конце концов, эффектно обставленная смерть – тоже награда».

Мерцалов сбросил лыжи, воткнул их, чтобы не потерять, под толстым стволом ели, туда же пристроил и палки.

Окна номера Батулина, расположенного на первом этаже, тоже сияли электрическим огнем, но Валентин скандинавом не был, поэтому сдвинул планки жалюзи.

То и дело его силуэт возникал в окне, ложась тенью на закрытые планки, а затем расплывался, исчезал.

«Он один», – отметил Мерцалов и, вынув из рюкзака стилет, спрятал его в рукаве.

Сквозь дверное стекло он убедился, что коридор пуст. Нажал плечом па дверь. Та, чуть зашуршав, отворилась, и тут же Мерцалов закрыл ее за собой. Это произошло так быстро, что в коридор почти не успел попасть холодный воздух. Олег, ступая на цыпочках, подобрался к двери Батулина и негромко постучал костяшками пальцев.

Послышались быстрые шаги, дверь широко распахнулась. На пороге стоял Валентин Батулин, широко и радушно улыбаясь. И сразу же крайнее недоумение возникло на его лице: перед собой вместо назначившей встречу Шарлотты он увидел одетого в зимнюю куртку, в теплые кожаные перчатки недавнего знакомого из соседнего номера. Хотя Валентин точно знал – об этом сказала администратор – Слипин уехал на своей машине.

– Что-нибудь… – начал обескураженный Батулин.

– Пустите!

Мерцалов резко шагнул вперед, толкнув грудью Батулина, и захлопнул за собой дверь.

– Какого черта! – уже злость и ненависть прозвучали в голосе Валентина.

Он лихорадочно шарил глазами, что бы такое можно было схватить в руку, если придется защищаться.

– Да вы никак боитесь меня? – Мерцалов расплылся в улыбке – добродушной и приветливой, способной развеять любые опасения.

– Я не понимаю…

– Поймешь.

Валентин лишь успел увидеть сверкнувшее жало стилета, когда Мерцалов перехватывал оружие, вынутое из рукава. Его левая рука сдавила Батулину горло так, что он даже не мог захрипеть, а правая изо всей силы вонзила стилет ему в пах. Сперва Батулин даже не ощутил боли, просто леденящий ужас пронизал все его тело. Он ожидал чего угодно – выстрела в сердце, в голову, но не удара стилетом в пах. Это было пострашнее, чем мгновенная смерть.

А Мерцалов, оказавшийся намного сильнее Батулина, выволок его из прихожей в комнату, повалил на пол возле кровати и, придавив ему руки коленями, прошептал:

– Ты помнишь пятнадцатое февраля?

Его голос не был зловещим, он произнес эти слова, словно поздравлял Валентина с большим праздником.

Батулин же, услышав про пятнадцатое февраля, вдруг обмяк, будто уже умер, его глаза помутнели; так ведет себя котенок, которого держат над водой, собираясь топить, – он предчувствует гибель, но не сопротивляется.

Мерцалов протянул руку назад и с поворотом выдернул стилет из тела поверженного противника. А потом медленно, продолжая сжимать ему горло, чтобы Батулин не мог издать ни звука, вколол стилет ему в грудь, точно в сердце. Он наслаждался тем, как потрескивают ткани, расступающиеся под острием, и наконец ощутил толчки сердца, соприкоснувшегося со сталью.

– Все, – пробормотал Мерцалов, загоняя стилет в грудь Батулина по самую рукоятку.

А затем, испытывая приятную слабость и блаженное облегчение, словно после близости с женщиной, он поднялся, оглядел свою одежду: ни пятнышка крови, хотя на ковре уже образовалась порядочная лужа.

Мерцалов взглянул на часы: без четверти двенадцать.

«Самое время».

Он осторожно, не снимая перчаток, затолкал труп Батулина вместе с ковром под кровать. Побрызгал в воздухе туалетной водой, найденной на полке в ванной комнате, чтобы перебить запах крови. Затем быстро разделся, сняв даже белье, и набросил махровый халат владельца, оставленный в ванной. Погасил свет и сел на край кровати. В темноте лишь светились цифры на экранчике будильника, который, скорее всего, Батулин привез с собой, потому что в номере у Мерцалова такого не было.