Игрушка из Хиросимы - Максим Шахов

Было темно, сквозь дыры и щели лился молочный лунный свет. Это означало, что обморок продлился несколько часов. Обморок, сменяющийся жуткими кошмарами. Но сном это назвать было нельзя. Бондарев не спал, он то бредил, то находился в полной отключке.

Повернув голову, он посмотрел на отверстие, в котором прежде видел дневной свет. Теперь там мерцала маленькая искорка. Звезда. Такая же одинокая, как он сам.

Бондарев медленно приподнялся на руках и сел. Все вокруг поплыло по часовой стрелке. Подождав, пока головокружение прекратится, он осторожно встал, доплелся до пролома в стене и выглянул наружу. В темноте угадывалось что-то похожее на рощу или заброшенный парк. Нужно было согреться, потому что ночь выдалась холодная. Если днем воздух в Хиросиме прогревался до двадцати градусов, то теперь изо рта валил пар и пальцы зябли, как на морозе.

Бондарев согнул в колене одну ногу, потом другую. Размял руки, повертел головой, несколько раз присел. Зарядка завершилась падением, но он упорно возобновил ее. Позвоночник похрустывал, рот наполнился отвратительным вкусом желчи, в глазах то и дело темнело, но, в общем-то, дело пошло на лад. Самым больным местом оказались почки, ноющие, как больной зуб.

Когда тело начало повиноваться Бондареву и он решил выбираться из развалин, уже начался рассвет, и небо на востоке окрасилось розовым. Делая по несколько шагов, он останавливался, чтобы перевести дыхание и восстановить быстро иссякающие силы.

Выбравшись из комнаты, Бондарев увидел перед собой длинный сумрачный коридор, наполненный кучами мусора. В конце коридора — очень далеко, просто невероятно далеко — виднелось ограждение лестничного пролета. Придерживаясь рукой за стену, он поплелся туда и к тому времени, когда небосвод сделался голубым, добрался до ступеней.

Выяснилось, что ублюдки в черных масках не поленились затащить его на третий этаж. Наверное, побоялись оставить внизу, где его могли обнаружить бродяги или кто-нибудь еще.

Навалившись на перила, он начал спускаться, чувствуя себя дряхлым стариком или инвалидом, покинувшим свою коляску. В какой-то момент это едва не закончилось катастрофой, потому что перила оказались ненадежными и провалились под тяжестью его тела. Чудом сохранив равновесие, он отпрянул и продолжил спуск вдоль шершавой стены.

Когда Бондарев вышел на свежий воздух, было совсем светло. Солнце поднялось над кронами деревьев, словно желая полюбоваться человеком, которому вздумалось прогуляться в таком ужасном состоянии. Он зажмурился, подставив лицо теплым лучам, потом открыл глаза и некоторое время смотрел на еще низкое солнце. Это было невыразимо приятно. Если бы не голод и жажда, он мог бы простоять так целую вечность.

Но вечности в его распоряжении не было. Отдышавшись, Бондарев заковылял в направлении деревьев, за которыми слышался шум машин. Проезжали они редко, примерно раз за три минуты, но это было лучше, чем ничего. Главное, не отрубиться где-нибудь на полпути и не свалиться. Очередная ночь может оказаться холоднее предыдущих, а здоровье серьезно подорвано. Так что надо идти потихоньку, аккуратно переставляя ноги.

Бондарев пересек пустырь, перебрался через полуразвалившуюся изгородь и вскоре очутился на обочине. Первые три автомобиля пронеслись мимо, даже не притормозив. Четвертый начал было останавливаться, но потом водитель хорошенько рассмотрел голосующего и умчался с такой скоростью, словно встретился с ходячим мертвецом.

Отчасти так оно и было. Осмотрев свою грязную, изорванную одежду, Бондарев ощупал распухшее лицо, слипшиеся от крови волосы, понял, что путешествие автостопом находится под большим вопросом, и уже собирался растянуться поперек шоссе, чтобы преградить автомобилям путь, когда почувствовал на себе чей-то взгляд.

Повернув голову, он увидел небритого японца в просторной одежде и резиновых сапогах. На голове у него была черная вязаная шапочка, но он не спешил превращать ее в маску, натянув на лицо.

— Хелп ми, — сипло попросил Бондарев.

Японец что-то залопотал по-своему. Быстро и с вопросительными интонациями. Наверное, хотел знать, что случилось.

Бондарев покачал головой и показал жестами, что не понимает. Затем сделал интернациональный жест, показывая, будто держит в руке телефонную трубку.

— Ай нид ту колл, — сказал он. — Плиз.

— Тэлефо-он?

— Йес. Телефон.

— Американ?

— Рашен.

Недоверчиво прищурившись, японец предложил произнести что-нибудь по-русски.

— Пошел ты в ж…, — устало произнес Бондарев. — Я на ногах еле стою, не видишь разве?

Это прозвучало убедительно.

— Олл райт, ком ту ми, — сказал японец после минутного колебания. — Тэйк ит.

На его вытянутой ладони лежал мобильный телефон. Бондарев попытался благодарно улыбнуться, увидел тревогу, вспыхнувшую в глазах японца, и понял, что мимические упражнения лучше оставить до лучших времен. Наверное, улыбка походила на звериный оскал, и ничего удивительного в этом не было.

Завладев телефоном, он на минуту застыл, воскрешая в памяти телефонный номер Мизуки. В обычных условиях это было бы просто, потому что памятью он обладал поистине фотографической, но давали себя знать слабость, истощение и сотрясение мозга. Чтобы дозвониться Мизуки, потребовалось три попытки. Наконец он услышал ее мягкий грудной голос. Стараясь говорить как можно громче и разборчивей, Бондарев произнес:

— Это Константин. У меня неприятности. Могли бы вы приехать за мной?

— Конечно, конечно, — быстро ответила она. — Где вы находитесь?

— Сейчас я дам трубку владельцу телефона. Спросите его. Он местный.

Бондарев возвратил мобильник японцу. Тот некоторое время слушал, поднеся трубку к уху, а потом затараторил сам. Должно быть, Мизуки Такахито ему представилась, потому что он заметно успокоился.

Завершив переговоры, он поднял руку, чтобы похлопать Бондарева по плечу, и сказал:

— Олл райт. Кам он ту май хауз.

Произношение у него было чудовищное, но Бондарев понял. Нужно было подождать. Японец предлагал сделать это у него дома.

Путь длиной в сто метров показался Бондареву длинным, как переход из Хиросимы в Токио. Упав на предложенный ему стул, он прохрипел, показывая пальцем на пересохшие губы:

— Дринк. Ваттер.