Быстрее пули - Наталья Корнилова

Вспомнился Акира. Мне вообще казалось, что моя память начинается именно с того момента, как меня, семилетнюю девочку, забрали из детдома. Давно это было, почти двадцать лет назад, но я с живостью и без малейшего напряжения могу вспомнить, как он, невысокий, по-азиатски сухощавый и подтянутый, вошел в грязный вестибюль и глянул на меня своими раскосыми темными глазами. Мне тогда не понравился его взгляд, я отвернулась и уставилась в окно. За окном накрапывал дождь, лип к стеклу. Деревья хватали промозглый воздух голыми ветвями, а черные комья грязи, зависшие на этих ветках, неожиданно распускали крылья и вдруг оказывались раскатисто каркающими воронами.

Мне всегда казалось, что моя память начиналась именно с этого.

С того момента, когда нас, пятерых детдомовцев, четырех мальчиков и одну девочку, меня, Марию, – взял на воспитание японец Акира, последний представитель запрещенной в Японии секты. В нашей стране всегда все было наоборот – то, что разрешено во всем мире, запрещено у нас, а то, что в других странах, мягко говоря, не приветствуется, у нас встречают если не с распростертыми объятиями, то по крайней мере смотрят на это сквозь пальцы.

Акира воспитывал нас много лет. Откровенно говоря, я не понимаю, почему его секту запретили в Японии. Это же не «Аум сенрикё», которая распыляла нервно-паралитический газ в токийском метро.

Акира учил нас искусству выживания. Возможно, та методика, которую он использовал, чем-то возвращала нас к истокам человечества, в первобытное состояние, но мы не стали питекантропами и не изъяснялись между собой ударами дубины. Напротив, мы стали всесторонне развитыми и очень сильными духовно и физически людьми.

Впрочем, как говорил Акира, мы были такими с самого начала, недаром из многих он выбрал именно нас и сказал нам, что у нас высочайшая степень выживаемости. Только это следовало поднять на поверхность, проявить, как фотографию.

Ну еще бы: детдомовцы в нашей стране, тогда еще – Советском Союзе. Кому же и иметь высокую степень выживаемости, как не им?

Методика Акиры будила такие подкорковые зоны мозга и сигнальные системы, которые имеются у зверей, но отмерли у современного человека. Его учение основывалось на психологическом погружении в образ того или иного животного. Какого именно – определял Акира по ему одному ведомым критериям.

Во мне он увидел пантеру. В моих братьях – а Акира нарек нас, чужих по крови, братьями и сестрой – он определил медведя, тигра, ягуара и волка.

Ни одного травоядного. Все – хищники.

И мы стали ими. Хотя сидящий внутри каждого из нас зверь не подчинялся воле и сознанию. У зверя нет сознания, его лучшие качества проявляются только тогда, когда он стоит на грани, и тогда инстинкт и первородные импульсы дают команду выжить и отпускают на волю истинный потенциал. Истинную мощь, таившуюся в каждом из нас.

Словосочетание «истинная мощь» каждый из нас понимал по-разному. И когда медведь научился ударом кулака проламывать кладку в полкирпича, Акира положил руку на его плечо – маленький и щупленький на фоне своего названого сына – и сказал:

– Это только видимость. Истинная сила не в этом.

Трагические обстоятельства привели к тому, что он и трое моих братьев ушли из жизни, и мне пришлось подвергнуть их зловещему, но необходимому ритуалу обезглавливания. Пережиток самурайского средневековья, скажете вы? Пусть так. Но это была воля Акиры, пусть жестокая и на взгляд человека двадцать первого века – нелепая. И я ее выполнила.

Четвертый брат, ягуар, умер в больнице. Именно с того, что он попал туда, весь израненный, с переломанными ребрами и подозрением на серьезное повреждение позвоночника, и начались несчастья моей семьи. Несчастья, приведшие к итогу, о котором я сказала выше, и нет никакого смысла повторять еще раз.

С тех пор прошло несколько лет. Я осталась одна, я стала во многом другой, и никогда больше я не чувствовала того озноба, того необъяснимого волнения, какое я ощущала всякий раз, когда слушала, что говорит мне Акира.

И вот теперь, взяв в руки этот мастерски исполненный рисунок приготовившейся к удару кошачьей лапы, которая примерно одинакова по контурам и у тигра, и у ягуара, и у пантеры, – я ощутила тот самый озноб. Судороги и ком в горле…

Я всегда боялась таких моментов. Потому что именно тогда я была ближе всего к дикому зверю, сидящему во мне, – пантере.