Падение «Вавилона» - Андрей Молчанов

— Вы на Николая Степановича не ссылайтесь, вы о себе, пожалуйста… И подробнее.

— Он сказал: ты подпиши, а документ я заполню.

— Но вы же не придурок, вроде…

Тут я ответил так:

— Вопрос не в том, придурок я или гений. Вопрос в том, что Николай Степанович — генерал, не терпящий обсуждения приказов.

— Хорошо. А откуда появились тридцать пять тысяч долларов на вашем счете в банке?

— Мне их дал Николай Степанович, — не моргнув глазом продолжал я дудеть в самую надежную дудку. — На возможные непредвиденные расходы.

— Вот так сразу — взял и дал. Тридцать пять тысяч.

— Не сразу. Частями, время от времени. Он говорил, что это наш оперативный стратегический запас.

Я врал, уже веря самому себе. И все валил на бывшего своего начальника, сознавая: казнокрад Николай Степанович, конечно же, для моего следователя абсолютно и категорически недоступен и, возможно, плавает сейчас в своей панаме неторопливым брассом в бассейне какого-нибудь роскошного отеля, расположенного на берегу океана в штате Флорида, предоставив мне отдуваться за весь его финансово-агентурный аферизм…

— То есть вы понимаете, о какой сумме идет речь? — спросил Иван Константинович с ощутимой угрозой.

— Не понимаю.

— О сумме более миллиона долларов.

— Извините, но тогда я парюсь здесь за чужие радости.

— Выбирайте выражения.

— Я их как раз и выбираю. Самые доходчивые.

— Анатолий, вам придется у нас задержаться.

— На каком основании? — мягко вопросил я.

Иван Константинович помедлил, затем со вздохом произнес:

— Я буду откровенен, Толя. Вы взрослый мальчик, понимаете, с кем имеете дело, и уж, конечно, сознаете, что данную историю нам надо прояснить до конца. Поэтому предлагаю вам или сотрудничество, или конфронтацию. Как скажете, так и будет.

— Сотрудничество, — не утрудившись раздумием, изрек я.

— Еще одно доказательство, что вы не придурок, — констатировал мой следователь. — А теперь позвоните маме на работу и сообщите, что вы уехали на три дня к школьному приятелю на дачу.

Из ящика стола он извлек трубку радиотелефона. Я в точности исполнил его приказ.

Далее — началось! Нескончаемые допросы, полиграф, снова допросы…

Скоро ситуация прояснилась для меня окончательно: я проходил в качестве свидетеля во внутреннем расследовании, поначалу фигурировал как соучастник преступного сговора и доверенное лицо перерожденца в генеральском мундире, но во мне быстро, что называется, разобрались, и по прошествии третьего дня Иван Константинович передал мне заклеенный почтовый конверт, не отмеченный никакой надписью, но явно содержащий некие бумаги.

— Ваша трудовая книжка, — пояснил он. — Вы уволены с работы по сокращению штатов.

— Я понял, — кивнул я, уже свыкшийся с мыслью, что с Индией, да и со всей моей прошлой жизнью пришла пора расстаться. Однако заметил: — В Бангалоре у меня осталась куча вещей…

— Ах, Толя, — отозвался Иван Константинович, — вы даже не представляете, сколь мизерны ваши потери по сравнению с теми, какие вас ожидали первоначально!..

И я заткнулся.

— Кстати, — задал Иван Константинович напоследок меркантильный вопрос, — вам в банке не выдавали карточку для снятия денег из банкомата?

— Нет, — мотнул я головой, испытывая злорадное удовлетворение. — Обычно я приходил с книжкой к менеджеру, мы с ним хорошо знакомы… Он, собственно, мне и открыл счет. Зовут его Сешейя…

— Свободен, — процедил инквизитор сквозь зубы.

В том же военном автомобильчике с глухим кузовом, в народе именуемом «креветкой», я был доставлен с таинственного загородного объекта домой.

Несмотря на то, что Иван Константинович в угрожающих выражениях предупреждал меня об обете молчания насчет всего приключившегося со мной за эти три памятных дня и снабдил правдоподобной легендой о внезапном завершении моей индийской эпопеи, я все-таки поведал маман о случившемся — правда, под честное ее слово о неразглашении…

Возмущению маман не виделось конца и края.

— Какая, к чертовой матери, «перестройка»! Та жа сталинская зона! — бушевала бывшая правоверная коммунистка. — Те же гестаповские ухваточки… Тебя пытали, сынок?

— Не, даже кормили…

— Баландой какой-нибудь?

— Не, обед как обед. Гуляш, компот…

— Они накормят! Гуляшом! Из человечины…

Несмотря на данное мне обещание о соблюдении тайны прошедшего следствия, маман, переполненная негодованием и гражданской ущемленной гордостью, не только тайну широко разгласила, но и накатала жалобу в прокуратуру города, причем на мои стенающие возражения по поводу данного мероприятия отреагировала с надменной решимостью убежденного камикадзе: мол, скажем «нет» гэбэшному террору, кончилось время его, аминь!

Маман, как понимаю, наивно воодушевили появившиеся в прессе критические статьи в адрес секретных коммунистических ведомств, и она решила внести свою лепту в дело нарождавшейся, ха-ха, демократии.

Что ею руководило? Месть за прошлый каждодневный страх перед вездесущим ГБ, в чьей тени протекла вся ее жизнь — пусть сытая, заграничная?.. Или осознание конечной никчемности такой жизни? Кто знает?

— А может, это ГРУ? Или еще какая-нибудь шпионская шарашка? — пытался умерить я ее пыл.

— Все они — волчьи ягодки с одного и того же куста, — звучало непреклонное.

Кстати, связавшись с бывшим мужем-полковником, мама выяснила, что ни в какую Флориду Николай Степанович с похищенными деньгами не бежал, а скончался сразу же после моего отъезда на территории Индии от обширного инфаркта, после чего, вероятно, наткнувшись на компромат в его бухгалтерии, компетентные дяди и затеяли расследование финансовых злоупотреблений некогда недоступного какому-либо контролю генерала.

Очередным утром, когда я покидал квартиру, направляясь в институт, где намеревался подать заявление о своем восстановлении в составе студентов, на лестничной клетке мне встретились капитан милиции и двое военных — майор и лейтенант, выходящие из лифта.

— О! — восхищенно присвистнул майор, всматриваясь в меня. — Никак Подкопаев Анатолий, мастер спорта по мордобитию и по бегу…

— По какому-такому бегу? — спросил я неприязненно.

— По бегу от призыва в армию, — с улыбкой пояснил майор.

— Ах, мама, мама, что ты натворила! — сказал я майору.

— А все по закону, Толя, — откликнулся он. — Вот, — указал на милицейскую шинель. — Имеем предписание, с нами представитель властей, так сказать…

— Мне надо позвонить матери…

— Мы сами позвоним. Ну, как договариваться будем?.. По— доброму, по-злому, а?..