Мгновение истины. В августе четырнадцатого - Виктор Носатов

– Это не ко мне, а опять же к Юрию Никифоровичу, – властно промолвил великий князь и, изобразив на лице болезненную улыбку, добавил: – Уж очень много, Евгений Евграфович, вы мне сегодня наговорили. У меня от ваших предложений и просьб голова вспухла. Нельзя быть таким назойливым. Лучше рассказали бы мне какую-нибудь новую байку или анекдот про евреев пархатых, тогда бы и посмеялись вместе, развеялись…

– Я больше не имею чести вас утруждать, – обиженно промолвил Баташов, явно задетый за живое небрежно брошенными обидными словами верховного главнокомандующего. – Честь имею! – звонким голосом произнес он, намереваясь тотчас удалиться.

– Ну что вы, генерал, – великодушно промолвил великий князь, – вы что, обиделись на меня? Зря. Не верьте тем, кто говорит, что я человек несдержанный, грубиян и матерщинник. Просто я не люблю тех, кто старается переложить свои заботы на меня, и говорю об этом прямо, как офицер офицеру. Тех, кто становится особенно назойлив, бывает и пошлю по-русски куда подальше. С ними я иногда бываю жесток. Что поделаешь, иначе нельзя. А вас я уважаю, потому что не о себе и своих близких хлопочите, а за дело, от которого, может быть, во многом будет зависеть успех всей предстоящей военной кампании. Если у вас возникнут вопросы, не решаемые генерал-квартирмейстером Ставки Даниловым, я разрешаю обращаться лично ко мне.

Великий князь вышел из-за стола и протянул на прощание руку.

– Прощайте, Евгений Евграфович! И дай вам бог военного счастья и удачи, чего так не хватает мне, – с грустью в голосе промолвил верховный главнокомандующий, провожая Баташова до двери.

Выйдя из салона-вагона великого князя, Баташов сразу же направился вдоль железнодорожной насыпи в лес. После тяжелого кабинетного воздуха, насыщенного винными парами и запахом кожи, исходящей от новеньких огромных сапог великого князя, ему так захотелось глотнуть свежего воздуха, побыть наедине с собой. В сосновом бору было тихо, только звонко пищали спрятавшиеся в высоких кронах сосен птицы да шумел запутавшийся в густом частоколе деревьев ветер. Прислонившись спиной к самой огромной сосне, Баташов глубоко вздохнул. Стойкий аромат хвои, настоянный на осеннем ветру, лечебным бальзамом прошелся по душе, возвращая спокойствие и ясность мысли.

Он невольно сравнил двух Романовых, достигших в России высшей светской власти, административной и военной. Какими разными были эти люди. В чем-то они дополняли друг друга, а в чем-то сильно разнились. Он вдруг вспомнил слова незабвенной Агафьи Тихоновны из гоголевской «Женитьбы»: «Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазарыча, да, пожалуй, прибавить к этому еще дородности Ивана Павловича – я бы тогда тотчас же решилась».

«Воистину это и про Романовых писано, – подумал вдруг он, – бедная Россия, и выбора-то у нее больше никакого нет. Вокруг одни Никаноры Ивановичи, Иваны Кузьмичи, Балтазары Балтазарычи, Иваны Павловичи, люди-то в общем-то неплохие, но отнюдь и не выдающиеся, не орлы, одним словом! Не великие администраторы и военачальники, как их предки, а просто администраторы и военачальники, каких тысячи вокруг! Вот если бы высокомерность и презрительность к людям сочетались в характере великого князя с его огромным военным дарованием и были схожи с презрительностью Наполеона, а его жестокость и грубость были бы жестокостью Мольтке-старшего, то обо всех этих недостатках можно было забыть, сославшись на оригинальность гения. Но в том-то и дело, что за образом «отличного служаки» скрывается весьма посредственный, хоть и подающий надежды стратег, которому, как и его величественному племяннику, Петр Великий не доверил бы и управления своим ботиком, а не только некогда победоносной российской армией».