Беглый огонь - Петр Катериничев

Но сдержанный вздох мой не остался незамеченным соседкой справа. Взгляд ее темных глаз расчетливо затуманился, губы полуоткрылись, шубка невзначай распахнулась… Она повернулась ко мне:

– Послушайте, странник… Я вижу, вы…

– Не отвлекайте водителя во время движения, милая барышня. Помните памятку на дверях кабинки в троллейбусах? А то въедем в кювет, и кувыркаться нам там долго и несчастливо.

– Просто… Если вы хотите…

Губы девушки словно спеклись разом, опаленные жаром, щеки порозовели, глаза заблестели, дыхание сделалось неровным, выдавая едва сдерживаемое желание. Приятно, конечно, когда тебя жаждут так страстно и непосредственно, но я не стал скоропалительно относить сие исключительно к своим мужским чарам.

А нервозность спутницы росла, равно как и моя собственная. Чтобы как-то отвлечься, открыл бардачок. Ага, полный джентльменский набор: два пакетика с зельем, причем в одном – точно героиша почивает, без дураков; пулеметная лента одноразовых шприцев, патронташ импортных презервативов всех фасонов, расцветок и модификаций, какой-то ненашенский пульверизатор, судя по раскраске и картинке, спасающий страждущих от скоротечной импотенции. Красиво жили покойные, здоровьишко берегли, а нервишки наркотой да излишествами нехорошими потрачивали. Вот и потратили на нет.

Меня же более всего заинтересовали две непочатые бутылочки: плоская чекушка «Смирновской» и квадратная емкость с «шотландской лошадью». То ли оттого, что давненько не сиживал за рулем, то ли от напряжения момента, захотелось это напряжение снять самым дедовским способом. Но голос разума шептал: за ночь нужно удалиться как можно дальше от супостатного места.

А девушка Таня тем временем отогрелась в салоне, скинула напрочь шубку, забросила ногу в красном сапожке на приборную доску… Как там у Пушкина? «И стройной ножкой ножку бьет…» Какой уж тут здравый смысл? Да и всякому терпению бывает предел. И не записывался я никогда в ангелы, архангелы и прочие серафимы!

Кое-как направил машину с дороги, проехал в глубь сквозного лесочка, чувствуя, как кровь молоточками колотится в виски… А барышня уже распечатала иноземное каучуковое изделие и скользнула вниз…

…Музыка грохотала стремительно, наши тела сливались в ее безудержном ритме, а девчонка кричала, впивая ногти мне в спину, и только гимнастерка спасала меня от существенных ранений. Ее азарт и страсть были ненасытны и беспредельны; я же, утомленный вынужденной праведностью, отставал от нее ненамного. Редкие периоды расслабленной лени сменялись новым возбуждением и новым подъемом туда, на заоблачный пик экстаза…

…А потом мне казалось, что лечу в бархатном молоке теплого летнего тумана, будто после грозы, и росные луга стелются где-то внизу, и на них пасутся долгогривые кони, и ветер едва шевелит осоку в тихой речной заводи, а на песке стоит девушка и расчесывает частым гребешком влажные пряди волос… А я летел все выше и выше, невесомый и легкий, и теперь меня окружала лишь лазоревая синева неба, пропитанная желтым солнечным теплом… Я вытянул руку, желая ощутить упругость проносящихся воздушных струй, и – проснулся.

– Счастливый… – услышал я голос.

– Что?

– Счастливый, – повторила девушка. – Ты улыбался во сне. Что тебе снилось?

– Я летал.

– Ну надо же! А ты, случаем, не шировой?

– Нет.

– Везет. Полетать во сне, и потом – никакого кумара.

– Сколько я проспал?

– Недолго.

– Час?

– Нет. Я успела выкурить сигарету. Или две.

Девушка куталась в ту же шубку.

– Тебе не жарко?

– Теперь нет. Знобит.

– Эфедрон?

Она кивнула.

Память заработала, послушно выдавая на «корочку» информацию. Эфедрон. «Наркотик любви». Раскрепощает, снимает моральные запреты и делает горячечную плоть «венцом творения». Применяется богемной молодежью и сочувствующими гражданами при организации группешников и прочих оргий. Дамам дает почувствовать не столько силу своей притягательности, сколько возможность ощутить нескончаемый «кошачий» оргазм, бурный и продолжительный. Втемную популяризиру-ется видными сексуальными газетенками, кои только вскользь говорят о последствиях: привыкание идет дольше, чем к тяжелым, жестким наркотикам, но с той же неотвратимостью; главное последствие, помимо кумара, пожизненная тяжелейшая депрессия, кончающаяся суицидом. Сиречь самоубийством. Такие дела.

– Девчонки ширялись тем же?

– Они помешали. Эфедрон, кокаин…

– Странная смесь.

Она пожала плечами:

– Кому что нравится.

– И шампусиком отполировались?

– Самую малость.

– И все?

– И все.

– А героин?

– Я не пробовала. Ребята им догонялись. Я правда не пробовала.

– А эфедрон часто практикуешь?

– Твое какое дело?! Ты еще спроси, часто ли ноги раздвигаю! А что в этой нищей провинции еще делать?

Я пожал плечами:

– Любить.

Таня сникла:

– Некого.

– Так уж и некого? Хороших парней нет?

– Хорошие есть. Только через пять – семь годочков эти «хорошие» превратятся в обрюзгших алконавтов. Так что я уж свой век бабочкой доживу, – Таня усмехнулась, но очень невесело, – если не свернут шею раньше. – Посмотрела на меня: – Можно я выпью?

– Конечно.

Отработанным движением она отвернула пробку с бутылки виски, покопалась в бардачке, извлекла стаканчик. Налила до краев, выпила залпом, налила второй и так же быстро опустошила. Закурила сигарету и откинулась на сиденье.