Контрольный выстрел - Олег Вихлянцев

Наблюдая за тем, как мой зоновский дружок ведет машину, я невольно обратил внимание на покалеченную кисть его левой руки. И вновь накатили воспоминания из лагерной жизни. Ну никуда от них не деться. Хочу все забыть, вычеркнуть из памяти, отречься от прожитого и — не могу…

В клубе нашей колонии числился библиотекарем грек по фамилии Онасис, по блатной кличке — Ананас. К нему и подкатил как-то начальник оперчасти майор внутренней службы Скворцов.

— У меня к тебе дело, Ананас.

— Что за дело, гражданин начальник? — спросил зэк. От майора ему время от времени перепадало: то сигареты хорошие, то пачка чая. Случалось, и анашой кум подогревал. Не за красивые глаза, конечно.

— Ты в курсе, Ананас, что Жорик из второго отряда — пидор?

— Гонишь, начальник? — не поверил своим ушам грек.

— Ты не знаешь, а я знаю, — как мог убедительно произнес майор Скворцов. — Точно знаю. А Жорик скрывает ото всех.

— Падлой буду, нету за ним петушиных дел! Все Ж таки гонишь, начальник.

Жорик жил по понятиям, строго придерживаясь воровского закона. Цену себе знал. Говорят, в Алмалыкской зоне чуть ли не восстание учинил, отказавшись повиноваться беспределу администрации. На такое не каждый решится. А коли так, то Ананас не поверил ни одному слову лагерного опера.

— Гоню или не гоню — базар десятый. Я блатных ваших законов не признаю и признавать не собираюсь. А ты мне должен. Про должок-то не забыл?

— И что с того? — хмуро спросил Ананас. Ему стало понятно, что майор не оставит его в покое до тех пор, пока не добьется своего. Но что ему от него нужно?

— Я вот что тебе скажу, — подошел вплотную к сути Скворцов. — Пустишь слух по отрядам, что Жорика еще до первой отсидки в ИВС опустили.

— Ага! Я пущу слух, а меня за это на перо поставят. Или самого опетушат! Нормально ты, начальник, придумал! Не-ет, так не пойдет!

— Пойдет, Ананас. Еще как пойдет. Я у тебя в матрасе чек ханки найду — тебе пятак прибавят. И все пойдет.

Чек ханки был реальностью в том смысле, что Скворцов вполне мог пойти на такую гадость. Тянуть лишние пять лет Ананасу не хотелось. Тем более вряд ли удастся получить теплое место вроде библиотеки. Придется наравне с мужиками на уране дохнуть или на камнедробилке рак легких зарабатывать.

— Попробую.

— Вот и хорошо, — ответил майор. — Я знал, что мы с тобой договоримся.

В тот же вечер по баракам пошел разговор, что прибывший не так давно из Алмалыкской зоны Жорик — опущенный.

Ночью мужики ворочались на своих койках, боясь уснуть в ожидании разборки. Блатные же собрались в каптерке для хранения рабочего инструмента. Из авторитетов были Борозда и Якорь. Они сидели на сложенных в кучу ватных матрацах. По обе стороны от них расположились те, кто был рангом пониже.

Пригласили и Жорика. Ответ держать.

— Слух пошел, — произнес Якорь.

— Знаю, — ответил Жорик. — Слух-то откуда? — Жорик стоял перед ворами и мысленно уже считал минуты, когда кто-нибудь сунет ему перо в живот.

— Неведомо то, откуда слух, — задумчиво сказал Борозда, низкорослый сорокалетний мужик с беззубым ртом. Беззубость — обычное явление во всех тюрьмах и колониях. Борозда отличался тем, что не имел вообще ни одного зуба. Двадцать лет всевозможных отсидок дали о себе знать. — Но дыма, говорят, без огня не бывает…

— Всякое бывает, — возразил ему Якорь. — Пусть он сам ясность внесет. — Якорь глянул искоса на Жорика. — Может, неправда все, и зря мы грешим на человека.

— Якорь, ты скажи, откуда слух пошел. А я отвечу, — проговорил Жорик.

Якорь с Бороздой о чем-то пошептались. Все окружающие не смели проронить ни звука, пока авторитеты совещались и решали проблему: как поступить с Жориком. Наконец Якорь подал голос:

— Если слух туфтовый, чем ответишь?

— Что хочешь поставлю, — ответил Жорик, хотя не знал, чего может потребовать от него Якорь.

Тот загадочно улыбнулся и вновь наклонился к уху Борозды. На этот раз шептались авторитеты недолго.

— А ну, позови грека, — приказал Якорь одному из своих подручных. Тот мухой вылетел из каптерки.

— Жорик, что будет, если человек докажет свои слова, а ты облажаешься? — хитро прищурился Борозда.

— Знаешь, что за это полагается по закону? — спросил Якорь.

— Знаю, — ответил Жорик.

В случае, если доказано, что кто-то скрывал от лагерного люда свою опущенность, полагается только одно — смерть. Или, в противном случае, смерть тому, кто пустил ложный слух. Опущение — самый тяжкий грех, с ним может сравниться лишь крысятничество — воровство у своих.

Грек появился через двадцать минут. Он вошел в помещение бочком, бегая глазами по лицам присутствующих, нервно теребя в руках кепку.

— Проходи, Ананас, чего стесняешься, — пригласил Якорь. — Тут все свои, некого бояться.

Грек мелкими шагами вышел на середину комнаты.

— Скажи, Ананас, ты доверяешь своим корешам, кто пригласил тебя сюда? — Якорь обвел присутствующих взглядом.

В каптерке стоял стол, а на высоких, до самого потолка, стеллажах хранились инструменты — от пассатижей и стамесок до двуручных пил и топоров. Здесь же валялись костыли — здоровенные гвозди, какими крепят рельсы к шпалам. По этим стеллажам и блуждал сейчас взгляд Жорика.

Похоже, он и впрямь решил прикончить своего обидчика, коим являлся Онасис. Грек, уловив намерение Жорика, стал пятиться к двери.

— Ты чё, раком отсюда выйти хочешь, грек? — насмешливо спросил Борозда. — Стой на месте и не дрыгайся, когда с тобой люди разговаривают.

Грек замер на месте, губы его задрожали, и уже ни у кого из присутствующих не возникало сомнений в том, что грек запорол, или, выражаясь нормальным человеческим языком, совершил ошибку, поступил неправильно. Погнал на Жорика, то бишь оклеветал его.

— Ну, Ананас, ты не ответил. Доверяешь нам или нет? Одним словом, — настаивал Якорь.

— Да, — ответил Онасис, еле выдавив из себя звук.

— Очень хорошо, — сказал Якорь. — Ты трёкнул, что Жорик опущенный?

— Да… то есть нет… то есть мне самому сказали… это. — Грека заколотило в нервной лихорадке.

— Ананас, тебе чё, холодно? — недобро улыбнулся Борозда. — Дык ты согрейся, языком пошевели. Путного есть чё сказать?

Казалось, в каптерке жарко не от того, что на дворе лето и весь день палило жгучее солнце, а просто атмосфера накаляется от сдерживаемых страстей. Взрыв эмоций мог произойти в любую секунду. Каждый, кто был в каптерке, нетерпеливо сжимал кулаки.

— Ты охолонись, Ананас, или согрейся — мне все равно, — обратился к нему Якорь. — Только дело говори. Кто тебе сказал, что Жорика опетушили?